Рад представить моего замечательного друга — Анастасию Критенко  и её прекрасное  творчество в стихах. [G.H. (Gaur Hari) Aghori]

 

Не отрекаясь, отрекаюсь
от света лживого огня
и каюсь, каюсь, вечно каюсь,
но это та же болтовня!
Не отрекаясь, отрекаюсь
от книг прочитанных не зря.
Рву паутину и стараюсь
достойной быть, моя заря!
Не отрекаясь, отрекаюсь
я от всего, что раньше знала.
С собой прощаясь, не прощаюсь.
Я перестала! Я восстала!

[Анастасия Критенко]

 

 

Встретимся у Шивы.

— Куда идешь?
— Не знаю.
Просто так иду.
Небо созерцаю на своем ходу.

Встретимся у Шивы?
Вместе помолчим.
А потом обсудим
тысячи причин:

Почему так много
в мире суеты?
Почему не знаем,
кто же я и ты?
 
Почему забыли,
что кругом весна?
Встретимся у Шивы?
Пробудись от сна.

Говорили долго
вместе я и ты.
И забыли сколько
в мире суеты.

Просто восхищались
пили жизнь до дна.
Ощутили только,
что кругом весна…

   
Нет времени.

Я увидела тебя в парке,
человек с физиономией старца.
Я бросала под ноги огарки,
а ты шел с походным ранцем.

О гуманоидах мы болтали,
и глаза твои, как у младенца,
чему-то восхищенно внимали,
когда заходило солнце.

Мы разошлись навек,
но такой красоты я не видела.
Ты не просто не человек,
ты жилец неземной обители.

Твой плащ прошлой эпохи
до сих пор у меня в сознании.
Ты сказал: "Хорошо" и "плохо" —
это просто воспоминания.

Десять тысяч столетий назад
Ты учился парить над безднами.
Две вселенные — эти глаза,
и сердце, что бьется песнями.

Я узнала тебя, ты тот,
кто писал эти книги древние.
Я узнала тебя, ты — Тот.
Опять ошибка: нет времени.

Нет времени. Нет времени.
Нет времени. Нет времени.
Нет времени. Нет времени.
Нет ни пространства, ни времени.

Ушедший.

Он просто ушел. Его просто не стало.
Не умер, не бросил и не исчез.
Просто особая в голосе нота пропала,
Просто совсем другой в глазах блеск.

А так, все по-прежнему: дом, работа,
Планы на отпуск, на кухне смог.
Только теперь это другой кто-то,
Неведомый кто-то зашел на порог.

Может он продал тело кому-то
Навечно, тайком, ничего не сказав,
А сам улетел за пределы вайкунтхи,
И кто-то другой в этих глазах?

Меня не обманешь. Я знаю точно.
Инструкции в спешке забыл он дать
Новому гостю в покрове ночи,
Когда он не смог здесь больше страдать.

Так пусть же летится ему с попутным ветром,
И счастье сопутствует каждый вдох.
Там, говорят, совсем нет смерти.
Там, говорят, живет добрый Бог.

Лекарь.
                                          
Вытащи стрелу из моего сердца,
Эту ядовитую, гниющую стрелу.
Позволь мне снова ощутить покой.

Мне некуда деться.
И я прижимаюсь к твоему крылу.
Мои слезы текут рекой.

Выслушай, я так одинок у этой пропасти,
Именуемой моей жизнью.
Мне все немило.

Дай мне ступить за твой порог.
Позволь мне забыться, спеть песню,
Пока сердце мое еще не остыло.

Позволь рассказать тебе о том, как больно,
Как невыносимо.
Куда бы я ни пошел, я истекаю кровью.

Сегодня на все, что захочешь, дам волю.
Ты лучший лекарь. Ты сделаешь все красиво.
И достанешь осколок под моей бровью.

Достоинство.

Я эгоист и это не скрываю.
Себя люблю. Чего уж тут скрывать?
Я в храм хожу, но тот достоин рая,
Кто сам себе позволит Богом стать.

Я слушаю учения несчастных,
Но выводы, как ни крути, мои.
И я считаю, жертвенность опасна.
И жертвенность не значит ни любви,

Ни святости она не значит так же —
А глупость и, всего-то, суета.
И вот поведайте мне, как же
Откроются рабам врата

Вселенной той, где обитают только Боги,
А не рабы и прочий нищий сброд.
Я промолчу. Не буду бить тревогу.
В итоге, каждый сам себя спасет.

О нет, богатство ни в деньгах, ни в славе,
А в чувстве собственного достоинства.
Я не крикну со всеми "Ave!".
Лучше смерть от божьего воинства.

Светало.

Светало.
И в доме игрушки
разбросаны на пол.

Там кто-то не спал.
Кто-то плакал.

Ведь что же?
Такая карта
легла на стол…

Дьявол?
Да. Дьявол.

И музыка.
Где-то тихо
сверчок поет свою песню.

Прости меня,
мое лихо,
что мне интересно.

Ленты
и кружево
не утянут

Вены, вскрытые вены
и жизнь…

Все канет.

Бабочка-однодневка.

Я бабочка-однодневка.
Сейчас я тут, а потом — не знаю.
Я ни о чем не переживаю.
Еще мгновенье — меня не станет.
И буду я уж совсем другая.
Не здесь, а там. Меня море манит.
И нет больше страха в сердце.

Я стану чайкой, и над волною
в парении легком в лучах заката
по взмаху крыльев меня узнать лишь.
Вокруг покой и легкий ветер, тишь.
Не держусь за жизнь, свободно мечтаю
о несбыточном, видишь?
И за зеленым холмом растаю.
Чтобы родиться серебряной травой.

Музыка.

О, мелодия лунного света,
ты изящно играешь тенями мира,
ты несешься кричащим ветром
от грубых созданий в миры эфира.

Ты звучишь о душе, о ее тонких грезах.
музыка ветра, мелодия боли.
Ты рождаешься в черных грозах
и белой пене морской соли.

На тебя давно здесь поставили ценник,
ты теперь бесполезная тряпка китайская.
Я качаю тебя через файлообменник
и слушаю треки затасканные.

Еще одно утро.

Еще одно утро
из тех немногих времен,
когда поднявшейся пудрой
в воздухе стынет сон.
И все бегут на работу,
выпуская пар изо рта.
Но я пью морозную воду,
меня не крушит суета.
Блаженство в декабрьском парке.
Небес металлический трон
прорезался в черную арку
мертвых ветвей и крон.
Там властвуют зимние вороны —
любимая им пора,
пускаются в разные стороны.
Влажных деревьев кора
так пахнет былью и небылью,
природными сказами, песнями.
Меня будто здесь и не было,
И не было здесь мне весело.

Бессмертие… Что проку в нем?

Бессмертие… Что проку в нем?
Когда живешь, и жизнь полна
от лучезарного вина.

Нам вспоминать ли о былом?
Война? Ну чтож, пускай война…
А миру мир… И что при нем?

Душа? Не сыщешь и с огнем.

Небо в розовом.

Солнце. Романтика.
Небо в розовом опереньи.
Я меняю все свои тактики
на бескрайней любови мнение.

Ты возьми меня, птица алая
и решай за меня творить.
Я совсем уже запоздалая…
Жить мне или не жить?

Я не солнце, а просто лучики.
Отвернулась от мыслей и чувств,
которые меня мучили —
причина моих искусств.

Подари же мне, Хмарь Небесная
волю вершить твою,
и тогда же страна чудесная
лишь услышит слово \"люблю\"

Чистота — это смерть.

Вчера разговаривал с девочкой:
 — Посмотри-ка на этот лист.
Нарисуем зеленую веточку.
И больше уже он не чист.

Что по ту сторону, думаешь?
Веточка точно та же.
Только сверкает розовым
на параллельном пейзаже.

Девочка взяла ластик
и стерла рисунок свой:
— Я не хочу быть у власти
и управлять судьбой!

Я чистой хочу быть, слышишь?
Как белоснежный лист…
Девочка больше не дышит,
а дух ее просто чист.

Горячка.

Что за злоба? Что за ненависть?
Нетерпение и горячка.
Все весенние сладкие прелести
ушли в долгую зимнюю спячку.

Что все носится? Что все мечется?
Волчья злобная власть.
И пороки мои не лечатся,
и горячая кровь и страсть.

Мне бы чуточку на минуточку
отдохнуть и забыть себя,
и покачивать в ванной уточку.
Все бессмысленно не любя.

Я не знал, что творится дикое
с сердцем преданным в кулаке
у предателя. И великое
чувство стынет в гнилой реке.

Шизофрения.

Я вижу матрицу и тут
всплывают цифровые коды.
И эти люди… Они врут.
Не верю им, и злые воды
свои ручьи по небу льют.

Я вижу матрицу и нити
оттенков бликов и теней.
Я пью дожди. Теперь творить
игру людей, игру теней.

Я демон умственного типа.
Во мне нет жизни, но есть власть
и цифровые манускрипты,
и голодающая пасть.

Аутист.

Радуга на ресницах ребенка,
полутона в сиянии глаз,
легкие звуки тропинкою тонкой
ходят как нави в безмолвия час.

Ему только отроду будет недолго,
а он ясно видит сиянье планет.
И одинокие тощие волки
воют в темницах души его недр.

Не отражает процессов движения
глубина тех младенческих глаз.
Но зато ведомо им прозрение,
благоговейный экстаз.

Ворон печальный уже лет на триста
застыл над мальчиком аутистом.

Стихи написаны для духа.

Стихи написаны для духа.
Для самого себя и дня,
когда не тронет ни разруха,
ни копоть вечного огня.

Стихи написаны для солнца,
где честь и правда выше грез,
где из сердечного оконца
сверкают дивы ярких звезд.

И примитивность этой рифмы
пусть испугает спесь умов!
Стихи написаны для сильфов,
а не пальцовочных щеглов.

Игру игрой мы развенчали.
Кто в силах правду говорить
И передать незримо нить
креста священной вертикали?

Юный поэт.

Юный поэт на тоненьких ножках,
робко ступая щепоткою лет,
вырезал в мире одно окошко,
вырезал в небо его поэт.

Из окошка посыпались звезды,
а на каждой из них изумруд.
Они лгали. Но скрыться поздно.
Они и по сей день лгут.

Юный поэт рукою тощей
вырезал в плоти окно.
Мы нашли его желтые мощи,
а рядом нашли вино.

И танцевали языки пламени
из похоти, гнева и лести.
И небо покрылось ранами,
и жаждали раны мести.

Юный поэт из плоти и розы
создал немыслимый свет.
Но было уже слишком поздно.
Ошибся юный поэт.

И рушился в прах его внутренний мир.
Сей процесс обратить невозможно.
Мы лишь молвили, что до дыр
прогнила его тонкая кожа.

Мы сказали, что пуст духовно
и духовно не развит поэт.
Тем не менее, кто-то скромный
целовал его нежный портрет.

Вампир.

Товарищ, будте душевней.
Для чего Вам и крест, и мел?
Вампир Вам открыл свои вены
так искренне, как умел.

Он полюбил Вас за душу.
Знайте, так люди не любят.
И если он Вас задушит,
то каяться вечно будет.

Нет, Вы не знаете боли,
той, что знает вампир.
Покинуть его в Вашей воле,
а он отдал Вам весь свой мир.

Вы без него проживете,
а ему без любви никак.
Вы найдете утеху плоти,
а ему сулит вечный мрак.

О, не судите вампира,
ведь мечты его тем милей,
что он ищет тепла от мира
и вечно верит в людей.

Белое Солнце.

Говорят, белый цвет — символ смерти,
но я ее не боюсь.
Даже погибли в душе все черти,
и рассыпалась нитка бус.

И застучали фатально шарики,
пробирая до мозга костей.
Перламутровые фонарики,
предвестники страшных вестей.

Я иду по старому кладбищу,
а кругом только снег и лед.
Отчего навязчивый падальщик
мою душу живую рвет?

И заходя в уборную,
я не включаю свет.
Мне мерещатся белые вороны
и каменной мой портрет.

Солнце-Душа есть у всех,
кого греет, кому поет.
А меня лишило утех
солнце белое, снег и лед.

Письма.

Тонет небо в парусах зимы,
вечера изяществом сверкают.
Пройдут двое. Точно! Это мы!
Посмотри! Но вот они растают.

Призраки заснеженных иллюзий
в холоде мерцающих умов.
Я прошу: о сделайся ты музой
моих зимних грустных вечеров.

Я тебе одной молиться буду,
храм постою вежливой красы
из узорчатых снежинок незабудок,
в них замерзнут вечности часы.

Ты расскованней, а я все веселею,
моя грусть, печаль, утопия моя!
Не красней, ведь я уже краснею,
обрезая лишние края.

Где душа, где проза, а где совесть…
Толи о любви не знали мы.
Я пишу не письма. Точно. Повесть!
Из страны. Неведомой страны.

Мое сердце — акация.

Я не знаю, во что мне убраться,
чтобы скрыть от Господнего взора
нелепый дурман акацию
моего полового позора.

Сегодня я грузчица, завтра — рыжий,
но тьма беспросветная тянет вниз.
Вот так заработал трудяга грыжу
за мой небольшой каприз.

Венозное в складочку тельце
я затяну в корсет,
и тухлое старое сердце
небрежно летит на паркет.

Я сразу найду иностранца,
пришелшьца с других планет.
Чтоб сердце мое, акацию,
не видел убогий свет.

Декаданс.

От внутренней пустоты
у тебя появился разум.
И это уже не ты,
а Сталин или Некрасов.

Верный предатель и друг —
страх на минуту заткнуться.
Планируешь вечный досуг
и составляешь инструкции.

Ох, жутко же в самом деле
быть запертым в темном здании!
Иль может во бренном теле?
Без времени и без радио.

Без свежих дождей и приятелей,
в целом, вообще без людей,
смакуя свое проклятие
невидимых тонких клетей.

Оно на тебе лежит,
хочешь того, иль не хочешь.
Пусть сердце твое дрожит!
Пусть гаснут голодные очи!

Веди диалог с собой,
припудривай нежный мозг.
Пусть мир обратится в гной.
А я вот, и так промозг.

Создались религии, ценности
от скуки трусливых детишек,
от страха молчания вечности
ты обнял плюшевых мишек.

А вечности имя Смерть.
Она холодна и бесстрастна.
И мы ее часть. Напрасно
иного нам захотеть.

Мертворожденные дети.

В их кругах отчаянное рвенье,
кровь, стихи и яркие цвета.
Они вдоволь натерпелися терпенья,
им знакома злая пустота.
В руки взяли кожаные плети.
мертворожденные синие дети.

Подростковая мигрень срывает голос.
Рвутся платья крохотных сирен.
Череда из черно-белых полос
потекла по трубочкам из вен.
И уносятся на солнечной комете
мертворожденные синие дети.

Этот мир, он слишком-слишком тесен,
непотребен, скучен и уныл.
Мы мечтаем состоять из песен,
а не пыльных замкнутых могил.
Но падальщик без промаха отметит.
Мертврожденные синие дети.

Мне придется чем-нибудь заняться,
чтоб не слышать тот шипящий звук
пропасти душевной. Не сорваться б
в апатичность ее мертвых рук.
И как могут, лепят жизни эти
мертворожденные синие дети.

Что им жить? Бессмысленны старания.
И становятся великими от скуки.
Им неведомы ни радости, ни муки.
За возможность возыметь желания
они отдали бы все на свете,
мертворожденные синие дети.

Снотворное.

Танец дешевых струн
на выбритых головах —
черная музыка парикмахера.
Энергия старых рун
на выцвевших потолках
являет мне Мазоха Захера.

Я вроде не сплю,
но нет моих слов,
и ничего не кажется.
Я просто люблю
венец из оков,
а жизнь как-то дальше свяжется.

И может не глуп,
но точно не бог,
глашатый закон о подлости.
А я по привычке готовлю суп,
пусть бедный ко мне попросится.

Сночуемся или нет,
но таин друг-друга отведаем.
Что на виду — все бред.
А кто сейчас это ведает?

Шизофреникам магаполиса.

Для чего нам бессонные ночи,
нам невротикам мегаполиса?
Чтобы клочьями вырвать волосы,
свою душу и разум мороча.

Чтоб встречать рассветы живые.
А живое — здесь только рассветы.
Бесконечный поиск ответа
на вопросы совсем простые.

Там шатается лунный дистрофик
с толстой книгою на груди.
А у нас еще все впереди.
Хочешь, налью нам кофе?

Но не коньяк, а кофе.
Коньяк уже будет завтра.
Мы с тобою пока психонавты,
а значит, все еще лохи.

Теоремы и аксиомы.
Город нежится, подыхая.
Здесь наука! — Трава сухая.
Здесь искусство металлолома!

Творение.

В лесах, садах, степях, лугах
мерцают золотые блики.
И низко-низко облака
осели в зарослях клубники.

И солнце хлещет по лицу,
и это радостно и больно
вздымать цветочную пыльцу,
вздымать и плакать. Вольно, вольно

кружиться в вихре своих чувств
души и плоти единенья.
Творить себя — из всех искусств
есть глубочайшее творенье.

Муха.

Над землею покрытой лучами
марганцового талого света
летел принц в василек одетый.
И горело, пылало ночами
светляков изумрудное пламя,
расцветало эльфийское лето.

"Я был проклят. Я изгнан был"-
горевал беспокойный дух,
утешался печально вслух,
упал в грязь и совсем приуныл:
"Я был проклят. Я изгнан был
с королевства зеленых мух.
Я ведь так безучастно любил,
я ведь сильно себя изводил
ради мухи моей красавицы,
только я ей, увы, не нравился".

И закапали горькие слезы,
в темноте совсем темно-алые
на локти его усталые,
на бархатный лист мимозы.
Ревел ветер, качал березы,
бесновались ночные розы.

***
А толстая муха зеленая
жевала себе дерьмо
и ей было все ровно,
жевала себе паслены
и пила святое вино
из принца лиловой короны.
А толстая муха зеленая
обглодала его до дыр
и упала душой утомленная.
А ведь был у нее свой мир!

Свой богатый внутренний мир!

Порок.

Ты в шляпе и куришь тростник,
твое сердце благоговеет.
Ну а я ничто, я безлик
и мой взгляд постоянно немеет.

Я твой прихвостень-сердцеед,
хоть уродлив, но бескорыстен.
Пусть приснится тебе этот бред
один раз среди множества истин.

Воскресай, расцветай и пой,
полюби где-то деву-ундину,
но не жди, не придет покой —
я тебя вовек не покину.

Расцветай, воскресай смеясь —
твое платье недолговечно,
и твой мир, за твою же власть
я опять и опять изувечу.

Серый дождь, потолки и жар —
станут копотью беспросветной.
Это я тебя снаряжал
лыком шитого и с монетой.

Это я тебя любовал,
напевал и насвистывал.
За вокзалом еще вокзал,
и пристань за новой пристанью.

Я слежу за тобой, за всеми…
Видишь, твой внутренний мир —
это сущий прекрасный демон,
это проклятый ведьмами Вир.

Пятилетний.

Я играю в игру пятилетнего,
хотя мне самому всего пять.
Я люблю запах неба летнего
и рано ложусь в кровать.

В моей комнате много игрушек,
но любимей — всего одна:
просматривать ваши души
и выпивать до дна.

Я познал бессловесную истину:
что как вы, я быть не хочу;
Не умру в шестьдесят и не вырасту,
а над степями полечу.

Я пленяюсь забавой детскою,
я шкодник и хулиган,
но своею улыбкой дерзкою
излечу от сердечных ран.

Так и думайте. Мне так выгодно,
что я глупый плут и дитя —
я свободен в штанах обрыганных
и не делаю не хотя.

Я родился — великий маг,
рыжевласый и конопатый.
Я пришел сюда просто так,
поиграть с мировым аппаратом.

Мусульманочка.

Знойный ветер, песок зыбучий,
ожоги и раны оранжевых стран.
А над горою встает могучий,
жестокий бог мусульман.

Ты протяни свои руки к небу
и выпусти птицу, надежду храня
преступную. Скройся, чтоб бог свирепый
в твоей душе не узрел меня.

А птица пусть будет лететь без устали,
молчаливый гонец любви.
Аль мрачно тебе? Пусто ли?
Свое горе судьбою зови.

Злая муза.

Я краду у тебя вдохновение,
оттого я так часто пишу.
Ну а ты своровал у меня везение,
потому я дара тебя лишу.

Твои рифмы становятся все скучнее,
ты в волнении и не можешь понять,
отчего же я с каждым часом мрачнее
становлюсь, и боль мою не унять.

Я краду у тебя надежду,
всю надежду до самого дна.
В моем мире цветет весна,
и пахнут мои одежды.

Ну а ты пропитался своим же гноем,
не пеняй на меня — я, всего лишь, муза.
Давай, я поглажу тебя по пузу,
и ты отправишься спать с перепоя.

Бал у Сатаны.

"Уже любимый для Любви не нужен",
любовь во мне останется навек.
Я доедаю свой протухший ужин.
Я падший, совсем падший человек.

Мой страх забил меня в тенистый угол,
для верности мне не нужны друзья.
Верна я лишь себе и темным духам,
совсем пропила свою душу я.

Страдать, мечтать и веровать наивно
мне кажется нелепым и смешным.
Смердит бокал прокиснувшего пива,
и я воняю, сгорбившись над ним.

Мне одиночество теперь всего милее,
снотворное и призрачный астрал,
задернуть занавес, захлопнуть дверь плотнее
и к Воланду отправиться на бал.

Рок.

Мы из тех, кто любить может только в разлуке,
и чью страсть оживляет фатум и рок.
Мы не можем предаться любовной муке,
коль приросли с тобой бок о бок.

Как печальна душа ищущих вдохновенья,
и мечтами полнятся утомленные очи,
а кругом — только тленье, разврат и тленье
и бессонные, стылые, знойные ночи.

Так вырви же с мясом меня, мое солнце,
страдай оттого, что перечишь себе!
Золотятся костры, хлещет жидкая бронза:
и суметь бы погибнуть в этом огне!

И суметь бы расстаться с тем, кого любишь,
чтобы таинство светлой любви сохранить.
Ты извечно, извечно томиться будешь,
ты умрешь, ты не сможешь так дальше жить.

А вы крестите все.

Не судите вы лицемеров
и пафосных мудаков.
В нем есть еще светлая вера,
Что он совсем не таков.

Он просто очень наивен
И, может быть, где-то пуглив.
Но разве же он повинен,
Что верит в свой личный миф?

Не судите вы резких циников
За то, что они черствы.
Сквозь их холодную мимику
Узрите романтиков вы.

Только совсем несчастных,
И бесконечно ранимых.
Не судите вы их напрасно
И затянутся раны их.

Не судите вы богохульников
И святошу не смейте хулить.
Пусть будет вам это дико,
Но они умеют любить.

Только в любви чрезмерны.
И такое стремленье к высокому
Обесчестило их, наверное…
А вы крестите все «пороками».

Ханжа.

Я верила в искренность с детства.
Ее я ценила больше всего,
голос кипящего сердца,
правду его самого.

И было всего дороже
общение тет-а-тет.
И просто случайным прохожим
мечтала дарить букет.

И часто попавшись на этом,
я оставалась в петле.
Слова мои звали бредом
и зрели меня на метле.

Прошло много-много времени.
Одни говорят — я святая,
но вскоре зовут меня демоном,
ни крохи меня не зная.

Но чаще всего поговаривают,
что я просто лживый ханжа.
Теперь им в ответ зеваю я,
зато верит моя душа.

Я живу своей скромной жизнью,
И таю все мечты свои.
Лишним чувством уже не брызну
ни чужим, а тем болей, своим.

Но все же, мне вера нужна,
И немножечко чтоб теплее…
В любимых глазах я ханжа.
А коль с далека виднее…

Вы честно так видите, да?
Тогда значит, все это — правда.
родные, любимые люди,
пусть все здесь по-вашему будет.

Город.

Мне приснился гротескный город,
Дома сказочной красоты,
И по небу носился ворон
Из мечты моей, из мечты.

И вздымали острые шпили,
И горгульи манили меня.
Томно алые тучи плыли.
А душа моя – из огня.

Я один, одинок на свете,
И мне нечего было беречь
Я продал все за шпили эти
И за темный в рубинах меч.

И остался на долгие годы
В ночном беспокойном сне,
Где лучатся сребром небосводы,
Где могильные черви во мне.

Шкодная морда.

Я нашел среди нашего общества
Одну очень шкодную морду
в заливистом смехе корчится
И кусает мужчину за бороду.

поглядывают с опаскою
На бесовскую изворотину
покрываются алой краскою
В стыде за себя и родину

И платье на рыжей бестии
Оборвано все пестрит
И бабушки сразу крестятся
Взглянув на ее внешний вид

и всем почему-то хочется
изжить человека со стаи
ведь любые моральные качества
от нее как горох отлетают.

И до совести шкодной морды
достучаться вообще невозможно
топает рыжая гордо
по всем нагим бездорожьям.

Инквизиция.

Благие намеренья ведут в Ад?
Чтож. Теперь терять нечего.
Осталось выпить свой яд
во имя всех изувеченных.

И под сугробом уснуть
где-то в заснеженной роще.
Вот так вот окончен мой путь —
нелепей всего и проще.

А я ведь видел серебряных леди
и солнечный гений-печаль.
Мы были с тобой как дети,
но нам было нас не жаль!

Во имя чего убийца я? —
Средневековая грязная пыль!
Такая вот инквизиция
скрестила и ложь, и быль…

Скрывайся пуще от людей.

Скрывайся пуще от людей,
пусть умывается слезою
душа, распятая от зноя
горящих дьявольских плетей.

Лелей тоску и боль лелей,
пускай она прольется ливнем
в то море, где в штормах погибли
фрегаты дивных кораблей.

Тогда печаль небесно-сизых,
глубоких, тайных, хрупких грёз
распустится от твоих слёз

Как нежно-свежая лилея.
И там, поверь, никто не смеет
сорвать цветок души твоей.
Скрывайся пуще от людей…

На крыше.

Легкий весенний ветер
наивно трепал ее кудри,
а взор был нежен и светел.
И вешние звезды пудрил
лучик младого рассвета.

Они стояли на крыше.
Он и она. Как в детстве.
И оба молчали. Чуть слышно
лишь трепеталось сердце.
И аромат белой вишни…

И вдруг робко она спросила,
глядя большими глазами,
пытаясь, что было силы,
не разрыдаться слезами:

"Многое в жизни было…
Но было ли что-то с нами?
Знаешь, как в книгах любили?
И как передали словами!
И горе, и смерть испытали
герои всех моих книжек.
Но было ли что-то с нами?
Ты слышишь меня? Ты слышишь?"

А он опечалившись гладил
ее огрубелой рукою:
"Любимая, Бога ради,
я просто хочу быть с тобою!
Не нужно любовь нашу тратить
на выдуманных героев".

"Ты слышишь меня? Ты слышишь?
Так в жизни не будет. Поэты
тоже стояли на крыше,
но с роковым пистолетом.
поэты писали в нишах,
и, последнее, в чем одеты,
им прогрызали мыши.
Любовь приносила беды.
Любовь их была повыше!"

А он опечалившись гладил
ее огрубелой рукою:
"Любимая, Бога ради,
я просто хочу быть с тобою!
Не нужно любовь нашу тратить
на выдуманных героев".

"Ты не любишь меня. Ты черствый.
Где твоя жертва? — Не вижу!
Мир этот унылый, мертвый.
здесь не бывает, как в книжках".

"Хочешь трагедий? — Будут!
Бойся, что говоришь!
Нашей любви не забудут
во веки". — "Ты отомстишь?"

и разобидевшись сильно,
она отвернулась и вышла,
а он же схватил насильно
и бросил ее вниз с крыши.
***
Теперь доедают мыши
пропитанный героином
труп парня на этой крыше,
проклятой вечным сном.
А толстый писатель пишет
еще один дерзкий фантом.

Терзания.

Я знаю, почему ты грустишь,
и глаза твои слез полны.
В томном свете дикой луны
ты один освещенный стоишь.
Ты рождаешь во мне злые сны
только когда ты спишь.

И твой холод, твое молчанье,
и тот блеск христовых очей —
это все для меня черней
самых страшных твоих предсказаний.
Это святость, а что за ней? —
Та же святость. С зарею ранней
мне не можется больше дышать.
Я смотрю на тебя и знаю:
мне таким никогда не стать,
не достичь мне чертогов рая.

Я боюсь тебя. Ты один.
Ты так чист, мой ангел-хранитель.
Ты мой бог. Ты бог-искуситель.
Ты ребенок, а я до седин
добредаю. Моя обитель —
грешный мир и чертог руин.

Кто послал тебя тут беречь
мою душу? Ведь ты же страдаешь.
В моем теле, ты это знаешь,
на тебя найдется картечь
мелких гадостей. Ты мечтаешь,
Но не стоит все это свеч.
Милый друг, ведь ты же листаешь
книгу зла. Ну так брось ее в печь!

Я не чист и чистым никогда не буду.

Я не чист. И чистым никогда не буду.
Поищи чистоты у детей
и у дамы, что бьет посуду
в квартале красных фонарей.

И наивным я тоже не стану,
и открытым доверчивым псом,
пожирающим божью манну
беззубым открытым ртом.

Уходи, если что не нравится.
Пусть твой пудель согреет тебя.
Ну а мне-то? — Всего позабавиться
в той толпе, где люди скорбят.