Предисловие.

Все имена участников изменены, по вполне понятным причинам.

 Стремлюсь к бхайравскому.
Эта татуировка украшает мое левое предплечье.

Я вспоминаю обстоятельства, с помощью которых она там оказалась.
Придя с армии, я основал свой бизнес – центр восточной медицины. И через полгода оставил его, приняв жизнь странствующего аскета-йогина. Моя мать была огорчена – она хотела, чтобы я стал военным врачом, как она сама и как мой отец.

С двадцати двух или двадцати трех лет от роду я преподавал «даршаны восточной философии» и медитативную йогу, вел жизнь бродячего аскета, считая что если ты чтишь древних мастеров, учение, путь – ты должен жить так, как жили они. Если ты проповедуешь определенное мировоззрение другим, то сам должен жить соответственно ему.

В тантризме аскетизм не главное, в некоторых случаях такая жизнь может даже быть нежелательной для адепта. Однако в других случаях это может быть весьма полезным для него. Аскетическая жизнь вырабатывает непривязаность к роскоши, материальному комфорту, социальному статусу и месту жительства. В результате такой жизни мистик приобретает единение с природой и получение сил от нее, приобретает закаленность, способность выживать вне социальной системы общества и ощущать себя комфортно даже в суровых условиях. Дурваса, Шанкара, Сидхарта Гаутама, Кинарама, Падмасамбхава, Миларепа – все они жили определенный период времени бродягами-аскетами.

Уйдя из родительского дома, я не обзавелся домом своим. К матери я заходил, в основном, для того, чтобы привести в порядок одежду и помыться – все-таки преподаватель философии и медитативной йоги должен быть чистым и опрятным. Жить с ней в одной квартире постоянно у меня не получалось – мы действовали друг на друга как красная тряпка на быка. А вот встречи изредка – это было куда как лучше.

Живи я в Индии – странствовал бы от отдного священного места к другому, ночуя в ашрамах и прихрамовых укрытиях. Но Совок – не Индия. Ни почтения к авадхутам и садху, ни специальных мест вписки. Я ночевал в разных местах – у друзей, у своих студентов, у родичей, в недостроеных домах, в руинах брошеных зданий, в пустых квартирах, откуда сьехали хозяева, в палатке среди гор и лесов, на вокзалах, бомжовых, наркоманских, блатных и хиповских притонах, в подвалах, чердаках и лестничных пролетах. По возможности проповедовал путь обитателям всех этих обиталищ – в той степени, в которой они могли воспринять. Добывал на жизнь лекциями по «даршанам восточной философии», занятиями по мистической йоге, уличной игрой на гитаре. Играл, в основном, собственные песни про Бога, Путь и Честь. В свойственном мне гротескно-юмористическом стиле.

Моя преподавательская деятельность поддерживала меня материально. Я не получал за нее зарплаты, однако мои студенты давали мне небольшую дакшину. Дакшина в совокупности с игрой на гитаре — на скромную еду в виде супов-концентратов да овощей денег хватало. Иногда удавалось собрать деньги и на путешествия по стране-матушке – Питер, Улан-Удэ и так далее.

Однажды один из моих друзей-мистиков сказал мне: «Ты научился быть не привязанным к материальному. Это половина дела. А как-же вторая половина — научиться быть не привязанным к непривязанности?». И я, уже укоренившийся в аскетической жизни и привязавшийся к ней, ринулся отвязываться. С жесткого пола перебрался на мягкий диван, стал есть много вкусностей из мяса и рыбы, вкусил запретного ранее алкоголя, заменил неудобные жилища на удобные, налег на видеофильмы. После того, как я победил непривязанность к непривязанности, я вернулся к более умеренному образу жизни – ни крайнего аскетизма ни роскоши.

Если под авадхутством понимать жизнь аскета: фиксация на богопостижении, многочасовая садхана, нищета, странствия – то я стал авадхутом к середине 90х годов прошлого века. Отнюдь не хуже а (согласно моему скромному мнению, уж простите за «наглость») лучше большого количества «индийских аутентичных» садху, огромная часть из которых невежественна, чья садхана состоит из практики «3 Ч» — чай, чилум, чапати. Однако я не смел называть себя «авадхутом» даже перед самим собой. Я считал, что авадхут, помимо всего перечисленного должен жить «без страхов и надежд»: тогда он действительно «сжег сансару и сожжен для сансары». Во мне были и страхи и надежды, сохранялись некоторые привязки к сансарическим вещам.

Я прорабатывал страхи и надежды годами, стремясь освободиться от их власти надо мной: в Европе, Азии, Австралии, Океании, Северной Америке. Тренировался в самых разных условиях, в стандартных, нестандартных и совершенно безумных ситуациях. Намеренно погружался в ады и в райские измерения – чтобы ускоритиь процесс. Однажды я счел, что настал год, когда я могу назвать сам себя перед собой и миром авадхутом – и подписал свою книгу «Агхорнатх Авадхут».

Еще было к чему стремиться – «авадхут» еще не значит «дживанмукта». Однако в целом, согласно моему анализу, все было приведено в авадхутскую норму.
Как бхайравайтский авадхут я не расставался с оружием – с кхатвангой. Хорошая у меня была палица. Бхайравайту неплохо иметь при себе кхатвангу – это облегчает вживание в архетип Бхайравы. Однако с большой дубиной по Лос Анджелесу не походишь. А вот телескопическая палица – самый смак. Удобная, красивая, с резиновой рифленой рукоятью. С виду – черный продолговатый цилиндр. Умещается в кармане широких хип-хоп джинсов. Еще удобнее носить портативную кхатвангу в сумке под рукой. Пустить ее в ход – легко и удобно. Достаешь и сразу ударом выбрасываешь руку в цель. Во время выброса руки вперед, цилиндр превращается в стальной прут и кость противника сломана. Однако палица, только что купленная в магазине, не будет действовать так правильно. Ее детали не подогнаны друг к другу идеально, не притерлись еще. Притирка-шлифовка может занять и весь месяц: наносишь удар по воздуху, затем складываешь палицу в исходный цилиндр. Если один из сегментов застревает и не хочет раскрываться или складываться – помогаешь другой рукой. И так до тех пор, пока ни один из сегментов не будет заедать. Палица –внезапное, стальное продолжение твоей руки.

Иногда некоторая тень сомнения посещала меня: ок, я могу жить по-авадхутски во всех разнообразных условиях и ситуациях, в которых я бывал. А вот смог бы ли я жить без страха и надежды в американской тюрьме, один, среди бандитов и гангстеров? Тюрьма в США – совсем другие условия, чем кичманы и зоны СНГ, откуда мне знать, что я и там не сойду с правильного состояния сознания и духа? Я невольно проецировал в своем сознании картины своего пребывания в местах лишения свободы, проигрывал ситуации, которые могли бы возникнуть там. Отдаю себе отчет, что я желал оказаться в американской тюрьме и проверить себя в такого рода экстремальных условиях. Такой импульс породил соответствующий вектор и вот, однажды я оказался там, где находился ответ на мой вопрос.

Арест.

Однажды мы с Камешвари поехали в Бурбанк посмотреть фильм – то ли «Хроники Риддига», то ли «Война Миров». Посмотрели, я пошел в уборную, Камешвари осталась ждать в вестибюле у спуска в подземный гараж. Вышел из клозета – какой-то хмырь как-то неуважительно клеится к Камешвари. Камешвари отвернулась от него и старательно смотрит в окно.
Выглядит как пьяный. Козел. На тебе в харю! Хмырь падает, тянется ко внутреннему карману куртки. За стволом? Хочу ударить его ногой по руке. Сука все-же вытаскивает нечто. Фак, это выглядит как жетон Эл Эй Пи Ди» — «Лос Анджелес Полис Департмент». Неужели это мент? Вот гнида! Мы бегом по ступенькам в подземный гараж.
Только мы вырулили с паркинга и двинулись к экзиту на фривэй, сзади завыла полицейская сирена и засверкали мигалки. Уууй, ну вот, нельзя провести вечер нормально. Я, игнорируя приказ остановиться въехал в экзит и вдарил по педали «газ». Дракар рванул вперед. «Что ты делаешь, остановись!» — взвопила Камешвари.
— Ты посмотри на чем они — наш мотор мощнее, мы оторвемся и уйдем!
— Может лучше остановиться?
— У меня, помимо прочих бед, права просрочены, как минимум они могут забрать мою машину и оштрафовать меня на две-три тысячи!
— Ты уверен что делаешь правильно?
— Не ссы, прорвемся!

Все любят смотреть приключенческие фильмы. Герои фильма мчатся по ночной трассе, за ними гонится полиция. Как романтично. Смотреть об этом фильмы интересно, а будет ли вам интересно самому оказаться внутри кино: стать героем приключенческого фильма твоей жизни?
Мы мчались по интерстэйт фривэю №5 на север, меняя одну линию на другую, огибая машины, менты мчались за нами, выли сирены, мигали лампочки. — Агхорнатх, за нами уже три машины копов!

— Да хоть четыре!
— Эй, их уже четыре!
— Ничего!
Дистанция между нами и цветными увеличивалась, я был рад. Фак ю копс!
— Эй, они нас снова догоняют!
Вижу, приближаются.
-Они подключили к делу перехватчик. Восемь цилиндров, турбина. Мы не сможем оторваться от них!
— Что делать?
— Надо сходить с фривэя на ближайшем экзите и раствориться в улицах!
— Давай!
За нами вился хвост уже из шести машин. Меняя линии, мы вышлии на крайнюю правую. Экзит «Линкольн», ныряем в него. Главное, чтобы не нарваться на пересекающий в этом месте авеню железнодорожный состав. Состава нет, путь свободен, сейчас на правый поворот и… Яркий свет слепит глаза. Что это? Прямо перед нами на дорогу садится полицейский геликоптер. Путь закрыт.
Уже не вырваться. Ладно, принимаем оптимальное решение. Права Камешвари в порядке, мои – нет. С нее – гораздо меньше спроса. Быстро перепрыгиваем, меняясь друг с другом местами – может удастся факнуть копов в мозги.

Нас окружили. Полицейские, укрывшись за своими машинами, целятся в нас из стволов со всех сторон. Голос из мегафона: «Водитель, выключите двигатель машины! Откройте окно и выбросите через него ключ! Не двигайтесь! Сейчас по очереди выходите из машины с поднятыми вверх руками!
Лечь на асфальт лицом вниз!» Лег мордой на асфальт. Заломали руки, наручники – щелк. Встать! Двое под руки подвели к багажнику машины. «Расставить ноги!»
Меня повалили на багажник и обыскали. «Оружие, наркотики есть?»
— Нет.
— Садитесь на бордюр.
И вот мы с Камешвари сидим, скованые, на бордюре. Менты обыскивают машину. Один подходит к нам с моей палицей: «Это чье?» Я отвечаю: «Это мое».
— У вас есть лицензия на владение палицей?
— Лицензия не требуется.
— Лицензия требуется.
— Слушайте, я купил эту вещь в магазине на Холливуд бульваре. Возможно, чек о покупке до сих пор лежит в моей машине. Продавец сказал, что для покупки палицы лицензия не нужна.
— Он сказал правду. Для покупки лицензия не нужна. Она нужна для владения и ношения палицы. Продавать – можно. Покупать – можно. Владеть – запрещено.
— Это бред! Какой смысл в покупке вещи, если покупатель не имеет права вынести ее за предел магазина?
— Сэр, это не бред. Это несовершенство закона Калифорнии, лазейка. Можно продать, можно купить, нельзя владеть без специальной лицензии.
— Я не знал, даже не мог представить такой идиотизм!
— Я понимаю. Но закон есть закон. Вы водитель?
— Нет, я пассажир.
— Нет, вы водитель. Мы видели, как вы менялись местами.
— Я сказал, что я был на пассажирском месте.
— Мы забираем машину. Девушка свободна, вы арестованы на основании (коп перечислил номера статей) и проследуете с нами в тюрьму. Вы имеете права давать показания или хранить молчание а также (тут коп перечислил остальные мои права).
— Эй, а нельзя не ехать в тюрьму? Вы выяснили мои данные и адрес, выпишите мне повестку в суд.
— Сэр, мы не имеем права. Эта ситуация с оружием – не просто злостное правонарушение, это уголовное преступление.
— Когда меня будут бить?
— Бить? Почему мы должны вас бить?
— Ну, вы же столько гонялись за нами, столько денег ушло на горючее для геликоптера…
— Вы родились в России? Российская полиция избила бы вас в такой ситуации?
— Скорее всего без этого бы не обошлось. Я не большой чиновник, не богач и не имею влиятельных родственников.
— Сочувствую. Ваши копы ублюдки. Это Америка, свободная и законопослушная страна. Мы не будем вас бить – это бы шло вразрез с федеральными законами и законами штата Калифорния.
— Ослабьте наручники, вы слишком туго меня сковали, мне очень больно!
— Вам придется потерпеть.
Меня кинули на жесткую скамью полицейской машины. Перед тем, как закрылась дверь ощущаю запах алкоголя и чей-то шепот мне в ухо: «Эй, ты молчишь о том инценденте с твоей телкой, я молчу о том, что ты ударил меня».
— ОК, договорились.
Скорее всего этот коп не при исполнении а во время отдыха. Напился, пошел в кино. Нас видело много народу в кинотеатре, включая работников кафе в вестибюле и контролеров. Такое поведение для сотрудника полиции недопустимо. Менту не нужны лишние проблемы а мне не нужна еще одна криминальная статья.

В машине сержант стал уговаривать меня признаться, что это я был за рулем:
«Поймите, мы все равно это докажем перед судьей».
— Я стою на своем.
— Если вы признаетесь, мы отвезем вас в хорошую тюрьму а иначе можем отвезти вас в тюрьму Даун Тауна, в камеру, где не будет белых, зато будет много латинских и черных гангстеров.
— Я имею право хранить молчание. Я не желаю обсуждать эту тему вне присутствия адвоката.
Меня привезли в тюрьму города Бурбанк, того самого места, где мы смотрели кино.

Тюрьма Бурбанка. Афера полицейских свиней.
Под «Лос Анджелес» понимаются две вещи: сам город Лос Анджелес и метрополия – «Великий Лос Анджелес», которая представляет собой множество слившихся с Лос Анджелесом и друг с другом городов. Это огромная территория, чтобы пересечь ее с севера на юг или с запада на восток по скоростному шоссе – требуется несколько часов. Бурбанк не так давно административно вышел из метрополии и заимел собственную полицию, которая свирепствовала куда сильнее, чем полиция большинства иных мест округи.
В тюрьме меня сфотографировали, взвесили, измерили рост, проверили цвет глаз, опросили о дате рождения, состоянии здоровья и прочих деталях. Копы изъяли мои часы, серьгу, кольца, серебряную цепь, одежду, выдали тюремную робу и заперли в холодную камеру, где была лишь одна твердая скамья. «Не страшно?» — спросил меня коп.
— А чего бояться? Камера как камера, бывал и в худших.
В этом маленьком боксе я просидел до утра. Утром мне выдали матрас и перевели в общую камеру. Окон и решеток в ней не было, зато вся внутренняя стена была застеклена пуленепробиваемым стеклом. Чтобы менты всегда могли нами любоваться – что бы мы ни делали. Прямо-таки аквариум… нет, террариум, полный разных «антисоциальных гадов». «Теперь тут будет на одну ядовитую гадину больше» — подумал я и пошел расстилать матрас на свободные железные нары.
В камере были только белые – американцы и армяне. Компания мне показалась спокойной. Народ сидел за столом и играл в карты. Парашу от камеры отделяла стенка, значит срать будет легко.
Принесли еду, вполне сносную – хлеб, джем и омлет. Я лежал в камере на удобном матрасе и вспоминая российские тюрьмы, радовался жизни. Релакс, транкило. Камешвари должна была сообщить родичам о моей судьбе, родичи должны постараться нанять адвоката – иначе какие они родичи.

Время шло спокойно, без напряга. Через какое-то время вошел коп и вызвал меня наружу – к дежурному окну. Там мне опять пришлось подписать бумаги и ответить на пару вопросов. «Ты так уверенно держишься в тюрьме» — сказал коп, глядя мне в глаза: «Ты уже сидел до этого где-либо?»
— Всяко в жизни бывало.
— Как тебе наша тюрьма?
— Ой, как пятизвездочный отель. Комфорт, работать не надо. Я бы подольше у вас задержался, — отдохнул.
Морду копа перекосило. От злобно зачесал свой затылок: «Хм… Ладно, иди в камеру». Я вернулся в «террариум» и укрывшись простыней, с удовольствием улегся на матрас. Было тепло, слава богу.

Через некоторый промежуток времени меня вызвали опять, надели наручники: «Следуй за нами!». Я последовал. Меня посадили в машину и куда-то повезли.
Куда вы меня везете?
— В госпиталь, на обследование.
— Зачем? Я не болен, ни на что не жалуюсь!
— Дежурный офицер сказал, что ты сообщил о том, что у тебя больное сердце.
— Это не так. Он спрашивал меня о здоровье, я сказал, что здоров. Он спросил, болел ли я ранее когда-либо чем-либо. Я сказал, что много лет назад сердце однажды побаливало, короткий промежуток времени. Но это не основание везти меня в госпиталь.
— Начальник сказал доставить тебя на обследование.
— Но у меня нет медстраховки и денег на обследование – кто заплатит за него? Мне оно не нужно, я здоров.
— Начальник приказал тебя обследовать.

Меня привезли в один из госпиталей Сан Фернандо Валли, привели в смотровую комнату, где я сразу заявил врачу и медсестре, что я здоров, ни на что не жалуюсь, что я категорически отказываюсь от любых обследований и к тому же, не имею ни денег, ни страховки. Врач вопросительно посмотрел на полицейских, но они настаивали на обследовании. Я заорал, что не допущу обследования – я не дурак платить потом за это 5-10 тысяч долларов. Мусора приковали меня наручниками к медицинской кушетке. Меня обследовали и врач сказал, что я совершенно здоров.
Легавые отвели меня в машину и мы поехали. Я был очень рад, пока не посмотрел в окно машины. Эй, это не дорога в Бурбанк. Это дорога в Даун Таун. Зачем вы меня туда везете?!
— Наша тюрьма маленькая, в ней нет госпиталя. Некому лечить твое сердце. Мы везем тебя в другую, большую тюрьму – там госпиталь и врачи.
— Но зачем, какого черта? Врач дал вам бумагу о том, что я совершенно здоров!
— Эээ… Это не имеет значения, начальник полиции уже подписал приказ о переводе вас в другую тюрьму, с медсанчастью.
— ??
— Ты нагло себя вел. Говорил, что наша тюрьма тебе не тюрьма а отель. Зато вот сейчас ты побудешь в тюрьме, которая, я обещаю тебе, отелем не покажется. Когда окажешься в камере с черными или латинскими лунатиками – тогда оценишь американскую тюремную систему по достоинству.
Я понял, что меня везут в «Эл.Эй. Каунти Джайл» — в центральную тюрьму графства Лос Анджелес, которая, по совместительству, также и центральная тюрьма Западного Побережья. Для тех, кто не в курсе того, что это значит, объясняю: полицейские свиньи отправили меня в одно из самых кошмарных мест во всех Соединенных Штатах.

Великий централ. Корпус «Твин Тауэрс»

В США все «самое большое в мире» — машины, мотоциклы, дороги и так далее. Центральная «крытка» графства Лос Анджелес – самая большая тюрьма в мире. Она состоит из двух частей, разделенных дорогой и соединенных переходами. Первая часть называется «Твин Тауэрс» — «Две Башни». Она расчитана на 2000 мест и предназначена, в первую очередь, для заключенных имеющих нужду в медицинском сервисе. В основном – в психиатрическом медицинском сервисе. Вторая часть называется «Центральная Мужская Тюрьма», она расчитана на 5000 мест. То-есть, по идее, в обоих частях должно содержаться 7000 мужчин, однако это не так. Тюрьма переполнена заключенными, народ вынужден спать на матрасах на полу. При этом тюрьма имеет, также, сектор для заключенных женского пола а также блок для трансвеститов и педерастов. Я думаю, что в реале количество заключенных этой тюрьмы — превышает 10000 человек.

Мне дали в руки специальную бумагу-формуляр и выгрузили внутрь небольшого зала, забитого народом – латинос, черные, небольшое количество белых. Каждый держал в руках бумагу, аналогичную той, которую дали мне. Народу было много и менты постоянно привозили все новые и новые партии. Периодически другие менты поочередно выводили арестантов из зала, но приток в него превышал отток и очень скоро в зале не было места, чтобы развернуться. Мы все стояли, стиснутые друг другом, со всех катился пот, кислорода в зале становилось все меньше. Прошло несколько часов, наконец очередь на выход из зала дошла и до меня.
Нас выстроили вдоль стены: «Лицом к стене! Расставить ноги и руки вовсю ширь, нагнуться, опираясь руками о стену!»

К каждому из нас подошел коп – «Оружие, наркотики, деньги, другие запрещенные вещи есть?»
Нас обыскали. Раздались новые команды: «Обувь снять! Полностью раздеться!»
К каждому подошел мент в резиновых перчатках, заставил открыть рот, чтобы убедиться, что во рту ничего нет; и раздвинул каждому ягодицы – проверить: не торчит ли из чей-нибудь задницы что-либо запрещенное. Зачитали список арестантов, проверили наличие или отсутствие каждого из нас.
Раздались команды: «Джентльмены, повернитесь к стене спиной! Всем быстро одеться! Джентльмены, вы видите, что на полу нарисованы разноцветные линии. Сейчас, по команде, вы пойдете по синей линии. Нельзя двигаться не по команде. Нельзя останавливаться без команды. Нельзя выходить за линию. При попытке кого-либо выйти за линию – открываем огонь на поражение. Джентльмены, повернитесь направо. По синей линии – вперед!»
Мы пошли. По полу помещений проходили линии – синяя, белая, красная, зеленая и желтая. Вне линий в этой тюрьме передвигаться не разрешается. Разные цвета линий – разные маршруты для заключенных разных категорий. Нас привели в комнату – большой бокс, вместимостью человек на пятьдесят, и приказали ожидать дальнейших команд. После двух часов ожидания, нам приказали перейти в другой бокс, такой-же по величине. Еще через полтора часа – в третий бокс, еще через час – в четвертый. По мере того, как мы заполняли очередное помещение, находившиеся там арестанты переходили в дследующий зал а та группа арестантов, что были после нас, занимала покидаемое нами помещение.
Наконец мы оказались в зале, состоящем из двух отделов, в котором имелись телефонные автоматы и сиденья. Вдоль одной из стен зала шли окошки, напоминающие билетные кассы, защищенные решетками и пуленепробиваемыми стеклами. Из окошек, черезез динамики, выкрикивали имена арестованых, те подходили к окошку, после чего отправлялись в какое-то помещение.

Из американских тюрем можно звонить через телефоны-автоматы, но особым образом, «коллекторс коллс»: человек, которому вы звоните, слышит голос автомата: «Этот звонок – звонок из исправительного тюремного заведения. Абонент просит вас оплатить этот звонок. Если вы согласны оплатить – скажите «йес» (или «нажмите клавишу «звезда»). Если не согласны – положите трубку сейчас.» Ни до кого дозвониться мне не удалось. Пару часов ожидания и меня вызвали к одному из окошек, за которым сидела полисвумэн: «Ваше имя? Ваш адрес? Ваша раса и национальность? Место рождения? Ваша профессия? Ваша ориентация?»
— Что?
— Ваша ориентация? Ну, кого вы любите: девушек, парней, оба пола?
— Девушек.
— Состоите ли вы в какой-либо гангстерской группировке или экстремистской организации и если да – то в какой конкретно?
— Нет, я сам по себе.
— Имеете ли вы в этой тюрьме врагов, чувствуете ли вы опасность при пребывании в этой тюрьме от какой-либо гангстерской группировки?
— Нет.
Тетка все аккуратно записала в формуляр и указала мне на проход в следующее помещение.

Там я и другие ожидали еще пару часов. Пришли «трасти» — «козлы», в зеленых робах: то-есть заключенные, которым администрация тюрьмы доверяет и разрешает передвигаться по тюрьме, чтобы выполнять различные работы. Трасти выдали нам паек — два куска белого хлеба, тюбик джема и синтетический фруктовый напиток в бумажном кубике-упаковке. Пришли копы, опять проверили всех по списку и отправили по длинному коридору, по линии, начертанной на полу, в следующее помещение. Мы прождали там около получаса, после этого нашу группу разделили на несколько групп поменьше и загнали по маленьким камерам с небольшими застекленными окошками. В боксе мест было на шесть человек, нас загнали туда числом человек в двадцать пять. Две железных скамьи, телефон-автомат, параша. Из за кондиционера было очень холодно – гады-копы понимали, что если температура будет нормальной, двадцать-тридцать человек в шестиместной коробке пропотеют и будут вонять потом. Менты не хотели нюхать потных зэков, они предпочли нас заморозить.
Сидячих мест на всех не хватало, кто-то стоял, кто-то сидел на ледяном полу, кто-то улегся под скамейки. Самые не гордые прислонились к унитазу, я посмотрел и поморщился.

Гангстеры, их было легко распознать по татуировкам и манере держаться, стали сбиваться в кучки, в которых тут-же проявились лидеры. Некоторые знали друг-друга по воле лично, иные слышали друг о друге от своих сотоварищей.
Преобладали латинос, на втором по количеству месте были черные. Кроме меня в камере белых было два человека — один американец, наполовину русского происхождения, как он мне сказал, и один армянин. Не густо. В камере был, также, один здоровенный мулат.
Один из латинос вел себя несколько странно: периодически выпадал из разговора с собратьями и начинал разговаривать сам с собой, что-то злобно шипя. Потом снова становился адекватным.
Латинские гангстеры вели себя все более и более развязно. Становилось неприятно и я думал: в случае агрессии с их стороны, я обязан проявить себя правильно, адекватно. Без страха и без надежды.
Все пытались до кого-то дозвониться, попытался и я, связался с Камешвари. Она сказала, что сообщила о случившемся нашим и сейчас они ищут лоера и деньги на его оплату.
Латинский гангстер, что странно вел себя, прислушивался к нашему разговору и что-то злобно бормотал себе под нос о моем «тарабарском языке». Положив трубку, я поинтересовался у него: «Эй, чувак, какие либо проблемы? «Нет, чувак, все в порядке. Все в порядке, мой чувак» — сказал он, опустив голову, и поплелся к себе в угол.

Я присел на освободившееся место. Вдруг я услышал вопль: «Ты что, охуел?!» Вопль исходил от странно ведущего себя «чикано», ставшего в боевую стойку и был адресован одному из арестантов-латинос. «Что случилось?» — изумился последний.

— Ты сказал, что я на районе говно и что ты убьешь меня и моих хлопцев! Ты сказал, что сметешь меня с лица земли!
— Я не говорил такого!
— Нет, ты говорил, сука, ты сказал, что сметешь меня с лица земли!
— Клянусь, что я не говорил этого!
— Хочешь в морду, хочешь проблем?!
Сотоварищи агрессивного гангстера были удивлены поведению своего собрата, однако грозно нахмурились и надвинулись на изумленного чувака.
— Да успокойся ты, я не говорил про тебя ничего плохого. Я вообще про тебя ни слова не сказал. Заключенный испугался, он вовсе не хотел никаких проблем от этого человека и его братвы. Гангстеры отошли в свой угол и опять завели неторопливую беседу о каких-то своих делах.
Вся тюрьма была забита группировками и бандами. Я был в этом хищном, тюремном мире один — не член какой-либо группировки, без друзей, без реальных земляков. Мои шансы на безопасность в случае конфликта с гангстерами, были предельно низкими. Забей ты одного-двух, остальные забьют тебя раньше, чем подоспеют копы. Оставалось просто сохранять спокойствие, психическое равновесие и оптимальный баланс-узор энергетических потоков.
«Что произойдет раньше – нас переведут в другое помещение или этот латинский черт и лунатик опять без резона «подсядет на коня?» — подумалось мне.

Нас ежечасно перегоняли из одной камеры в другую – абсолютно такую-же, только под другим номером и поближе к концу этапа. Мы все дико замерзли и устали. Этап двигался крайне медленно. Наконец, нас собрали в большом холле: «Джентльмены, сейчас вам выдадут новую одежду, полотенца, носки и большой прозрачный мешок. Разденьтесь, получите у трасти одежду и полотенца. Старую одежду и обувь сложите в мешок, вложите в него формуляр, который вы держите в руках, завяжите мешок и отдайте трасти!»
Мы выстроились в очередь, получили у козлов белые кальсоны, полотенца и синие робы с надписью L.A. County Jail, упаковали свою старую одежду в пластиковые мешки, после чего нас, выдав каждому кусок мыла, впустили в баню. Сухого места для вещей было мало – лишь одна длинная железная скамья. Задачей было вымыться под душем, как можно меньше вымочив одежду. У американского парня с моей партии, того что был полурусского происхождения на животе оказалась татуировка свастика. К нему сразу-же подошли три афроамериканских гангстера, все в наколках: «Эй, чувак, ты расист? Ты любишь Гитлера?»
— Да нет, чуваки, я не расист, свастика для меня – это плевок в морду копов и вызов социуму.
Негры понимающе кивнули головами и пошли домываться в приятной теплой воде.

Мы вышли из бани в новой, чистой одежде. Два козла выдавали тюремные тапочки. Каждый из нас, одев их на ноги, переходил в другой зал, вдоль которого, по середине помещения, тянулись длиннющие, узкие железные скамьи, подобные плоским, овальным лопастям геликоптера. Менты приказали всем сесть на скамьи верхом, как на коней, по очереди. Постепенно они выводили арестантов из зала шеренгой, по десять человек за раз и мы должны были продвигаться на освободившиеся места не сходя со скамей, подобно бусинам буддийских четок на веревочке. Соответственно, другие партии заключенных, мывшиеся после нашей партии, занимали места за нашей партией. Все медленно, в позе кавалеристов, продвигались по скамьям к выходу из зала.

Передо мной сидел тот самый сумасшедший латинский «локо», которого я уже упоминал. Вдруг, ни с того ни с сего, без всяких причин и объяснения, он вскочил и со всей силы ударил в лицо здоровенного мулата, сидевшего перед ним. Парень полетел со скамьи, «локо» ринулся за ним, молотя его кулаками. Ошарашенный мулат извернулся и выбросив вперед пудовый кулак, саданул безумному гангстеру по харе.

Налетели копы, отодрали дерущихся друг от друга, безумцу брызнули в лицо жидкостью из балончика и замолотили по его телу резиновыми дубинками. Жестоко отделав агрессора (все это заняло пару десятков секунд), они поволокли его из в проход, через который мы зашли сюда.
«Что случилось, почему он набросился на другого?» — спросил меня коп.
— Это странно. Понятия не имею. Не было никакого резона нападать на того арестанта. Он ему ничего не сказал и ничего не делал. Просто абсурд, просто безумие. Он и в камере вел себя неадекватно. Мент ушел.
Наконец, очередь сходить со скамьи дошла и до нас. Мы вышли в коридор, нам сказали следовать за копами по белой линии. Переход в пару минут, нас, опять выдав хлеб, джем и сок из концентрата, засунули в шестиместную камеру, числом в двадцать-двадцать пять человек. Холод, теснота, скука.

«Что тебя спрашивал мент? Что ты ему сказал?» — обратились ко мне два арестанта.
— Спросил почему тот чокнутый напал на другого парня. Я сказал, что не имею понятия почему».
— Слушай, ты не должен был говорить что-либо копу. Тут у арестантов такое правило: ноль коопирации с полицией. Всегда надо говорить: «Я не знаю, я не видел, я в тот момент закрыл глаза, я заснул, я смотрел в другую сторону».
— Я и не дал копам никакой информации – сказал что не знаю почему тот чокнутый атаковал чувака – вот и все.
— Да, это так. Но все-же мы не должны говорить ментам даже такое. Ты не виноват, ты не знал. Но на следующий раз имей это правило в виду.
— Благодарю, чуваки, стоп-удово, хорошо, конечно.
— Тебя за что замели?
— «Хранение, изготовление и продажа запрещенного смертоносного оружия».
— Ой, блядь, это жесткая статья. Ты что, автоматами Калашникова торговал?
— Да я вообще не торговал и не изготовлял ничего. Палицу телескопическую нашли возле кресла водителя у меня в машине.
— Во менты суки, такое тебе напришивали. Тебе нужен адвокат. Лоер сумеет исправить статью на более мягкую. А иначе тебя надолго посадят за то, что ты не совершал.
— Если родичи не смогут нанять лоера, я сам попробую обьяснить судье ситуацию.
— А судья тебя слушать не станет. С чего ты взял, что тебе в зале суда вообще позволят говорить? Ты еще не ознакомился с американской судебной системой как следует. Тебе однозначно нужен лоер!
«А тебя за что замели?» — спросил я полурусского парня со свастикой на животе.
— Взрывчатка и метамфетамин, плюс торговля крадеными мобильниками.
— Мобильниками?
— Да из за них меня и повязали. Тут такое дело было: парень один, друг мой, уехал на время из нашего города а свою мастерскую – он техник — оставил нам, для варки мета. Он, оказывается, имел в мастерской много левых мобильников – торговал ими. А нам про это не сказал, мы ничего не знали. Короче, мы стали варить мет, и складировать взрыв-пакеты, продавать чувакам разным. Потом копы сели нам на хвост. Ну, мы очень хорошо спрятали всю лабораторию и товар. Копы пришли: «У вас тут есть что-либо нелегальное?» «А вот хуй вам, ничего нет, проверяйте, если вам времени не жалко!» — отвечаем. Копы обыскивают, мы скалимся над этими гандонами. Вдруг они находят коробки с телефонами. А мы даже и не знали, что тут вообще какие-то телефоны есть! Копы говорят: «Ага, вот что тут у вас есть! Может быть и еще что-либо есть?!» Ну и начали с пристрастием проверять каждый дюйм, простукивать все стенки, шкафы, пол и потолок, собак привели. Ну и нашли все остальное. Я, конечно, и телефонами крадеными торговал, но это было полтора года назад. А тут нас замели за чужие телефоны и без лоеров это судье не докажешь.

Из бокса в бокс – мы двигались черт знает куда. Постепенно к нам по двое, по трое добавляли людей из других боксов и скоро стало совсем тесно. Дышать было нечем, мы в прямом смысле слова задыхались – двери были герметическими. «Эй, приоткройте дверь подышать» — орали мы ментам, но копы игнорировали наши вопли. Одному из нас стало плохо, он в течение получаса хватался за сердце а потом вдруг сполз на пол. Места было мало и он так и остался стоять на коленях без сознания, сжатый со всех сторон. «Эй, человек умирает!!» — орали зэки и стучали по железной двери. Менты не обращали на это никакого внимания. Один черный склонился к потерявшему сознание, положив руку ему на сердце, попытался нащупать пульс и вдруг заорал: «Он не дышит! У него не бьется сердце и нет пульса!» Мы начали вопить и колотить в дверь еще неистовее. Наконец мент подошел к двери, долго не хотел верить, что мы его не разыгрываем. Наконец отдали команду, дверь открыли, в камеру протиснулись санитары с носилками, положили на них тело и куда-то его понесли. Одни зэки орали: «Эй, это же госпитальная тюрьма, для больных. Если чувак сдох или сдохнет тут у вас – вам позор, ебаные суки!» Другие зэки, в том числе и я, орали: «Не закрывайте дверь, оставьте хоть на минуту открытой — подышать!» Полицейские дали нам подышать минуту, после чего дверь закрыли опять.

Без латинского психа в группе было спокойнее. Когда нас переводили в следующий по очереди бокс, через «тюремный телеграф» стали известны причина его поведения и его судьба. Парень был обдвиган Пи Си Пи – «ангельской пылью» и еще какими-то колесами. У него всю дорогу на этапе были галюцинации – чуваку казалось, что кто-то шепотом говорит про него гадости и угрожает ему. К имеющимся у него статьям, менты прицепили ему вдогон нападение на заключенного, сопротивление офицерам полиции и наркотик.

К имеющимся у него статьям, менты прицепили ему вдогон нападение на заключенного, сопротивление офицерам полиции и наркотики, после чего снова отправили на «энролмент процесс», но уже с другой партией. Сидеть ему теперь придется дольше, чем это могло бы быть при нормальном поведении.
А психов в тюрьме «Твин Тауэрс» хватало – она-то и была рассчитана, в основном, для них, в меньшей мере для заключенных, страдающих другими видами заболеваний. Я увидел это очень скоро. Помимо описанного «локо» в нашей камере было по меньшей мере три психических больных человека, находившихся на постоянной «медикейшн» — воздействии сильнодействующих психотропных лекарств. Они сами об этом рассказали. Один из них говорил, что он пропустил уже два своих ежедневных приема лекарств, что ему очень плохо и он ждет-не-дождется, когда ему выдадут эти лекарства. Другой поведал всем о том, что он уже второй раз в этой тюрьме, что в ней выдают «очень кайфовые колеса».

Наступил момент и дверь нашего бокса открыли, нам всем разрешили выйти. Мы оказались в большом зале, в котором стояли ряды кресел, как на вокзале. Одна из сторон зала представляла собой возвышение с барьером, за которой находились люди в одежде медперсонала и двери в какие-то комнаты. Это был пункт медицинского освидетельствования.

Нам опять выдали пайку еды, аналогичную тем, какие выдавали ранее, и приказали ожидать своей очереди. Наконец-то мы могли подышать вволю, размять ноги и на что-нибудь поглазеть. Я смотрел на клиентуру. Периодически некоторые зэки подходили к мед-стойке и им выдавали какие-то пилюли и жидкости в мензурках. «Псих-больные» — понял я и подумал: «Надо выбираться из этого корпуса-дурхаты в нормальный корпус для здоровых лиц».

Вот к стойке, звеня цепями, подошел здоровенный человек-гора, в красно-оранжевой робе. Его руки и ноги были скованы наручниками с цепями, на шее – ошейник и на лице – маска-решетка, какие надевают агрессивным собакам, когда их выгуливают в общественных местах. Я сам довольно высокого роста – метр восемьдесят два сантиметра, это шесть футов и два инча. Но чувак был выше меня, как мне показалось, на полторы-две головы. Я и раньше на этапе видел зэков в красно-оранжевых робах, скованных кандалами по рукам и ногам, сопровождаемых куда-то ментами. Но вот с намордником железным арестанты еще не попадались. Зэки обьяснили мне, что «красно-оранжевые» — это социально особо опасные арестанты, попавшие в тюрьму за тяжкие преступления, повлекшие не одну смерть и увечья. Обычные убийцы, какие находились среди нас, в общих боксах, носили синие робы, как и остальные. Красно-оранжевые робы одевали исключительно на полных зверей и особо агрессивных маньяков-безумцев. «Чем же отличился этот амбал, что на него даже надели намордник?» — спрашивал себя я. Амбал-же вел себя спокойно, дружелюбно, о чем-то оживленно разговаривал с медперсоналом, шутил и улыбался. Вдруг, совершенно внезапно он издал чудовищный, дикий рык-рев, сотрясший пространство зала. Я, как и многие другие, вздрогнул. Верзила весело засмеялся: «Эк я вас испугал!», после чего опять, как ни в чем ни бывало, продолжил улыбаться и шутить. Ему выдали какое-то лекарство в маленьком стаканчике, чувак выпил его.

Отдельной кучкой жались трасвеститы и гомосексуалисты – менты их отделили от общей массы заключенных. Мне объяснили, что в американских крытках таких «птиц» не садят в камеры с людьми с нормальной ориентацией, так как в общих камерах их бы непрестанно били, унижали и насиловали. Для них – отдельный этап и отдельные камеры. «Фаги» образовали небольшой круг-кучку, отделенный от основной массы зэков пустым пространством, рядом с ними постоянно дежурили менты. Зэки периодически осыпали гомосексуалистов насмешками и похабными шуточками. Одни из гомосеков испуганно вжимали головы в плечи, другие наоборот – были рады вниманию к ним. Один трансвестит, с пышной кучерявой прической из волос, выкрашенных в зеленый цвет, «украшенный» губной помадой и прочей косметикой, демонстративно поглаживая свою задницу, вихляясь ей, с улыбкой стрелял глазами в массу заключенных, изгибаясь в томных движениях. Я вспомнил отечественные тюрьмы, в которых пидарасов садят в общие камеры с нормальными заключенными и подумал, что американская тюремная система в кое-чем гораздо гуманней российской. К примеру, в российских тюрьмах, на этапе, мусора матерят заключенных, обзывают их оскорбительными словами, осыпают неприятными эпитетами, местами бьют. В американской тюрьме, даже такой как Эл.Эй. Каунти Джайл, менты никого не бьют просто для развлечения или ускорения. Более того, в американских тюрьмах копы не называют, не обзывают зэков неприятными словами, не матерят. Наоборот: «Господа арестанты, пожалуйте в эту камеру! Джентльмены, следуйте по этой линии, шаг влево или в право – открываем огонь на поражение! Сэр, повернитесь к стене, расставив ноги и подняв вверх руки!» Никаких «ублюдок», «тварь», «еб твою мать», только «сэр», «господа», «джентльмены» по отношению к закованным, арестованным, посаженым. Это было приятным моментом.

Наконец очередь к медикам дошла и до меня. Меня опросили и я сказал мед-брату о причине перевода меня из тюрьмы Бурбанка в «Твин Тауэрс», сказал, что никакое сердце у меня не болело и не болит и попросил перевести меня в корпус для здоровых арестантов. Мне измерили давление, послушали сердце стетоскопом, сделали флюрографию грудной клетки, одели на запястье два пластиковых браслета, с кодами из букв и цифр, и направили в бокс, предназначенный для арестантов, переводимых в корпус для здоровых клиентов.

Корпус «Центральная Мужская Тюрьма». Вписка в хату.

На всем этапе, всю дорогу, не было ни одного окна и я не представлял сколько прошло времени, день сейчас или ночь. Ужасно устал и замерз. Хотелось одного – из холодного бокса в нормальную, настоящую камеру с местом для сна. Это было пределом мечтаний. Я удивился сам себе: мог ли я ранее предположить, что буду ассоциировать тюремную камеру не с негативным, плохим, но буду мечтать о ней, точно о радости и великом благе.
Рядом со мной, в боксе, находились такие-же усталые люди – гангстеры, грабители, драгдилеры, воры-одиночки. Латинос, черные, белые, армянин, какой-то китаец. В углу бокса лежали два огромного роста, богатырского сложения, белых детины. Лет под 35-42, висячие усы, все тело в наколках – на плечах и локтях татуировка в виде паутины и так далее. Громилы вели разговоры о прошлых тюремных отсидках. Один из них повествовал о том, как он нарушил режим «пэйрол» и его персональный полицейский офицер-куратор опять упек его за решетку.
Я базарил с армянином из Глендейла о разной хрени. Частично он понимал по-русски, но по большему счету, мы беседовали на английском языке. Ржали над всякими шуточками. Армянин, смеясь, исполнил на русском куплет песенки:

— «Я крылышко а ты будешь моторчик, а самолет наш – с планом беломорчик!»
Я прикололся. Завели разговор о тюрьме: «Слушай, ситуация такая: власть в тюрьме сейчас у «саусайдерс». Белые считаются «вудз» и могут присоединяться к «саусайдерс». И тебе советую. Не объявляй себя армянской мафией. Не объявляй себя русской мафией. Тут таких структур нет, никакая русская мафия тут не имеет силу. Знал русских пацанов, они на воле называли себя «русской мафией». А как попадали сюда за решетку – сразу-же провозглашали себя «саусайдерс».

Для тех, кто не в курсе: тут у нас, в тюрьмах Лос Анджелеса и всей южной Калифорнии — четыре глобальных мега-группировки: «Бладз», «Крипс», «Саусайдерс» и «Пайса».

Бладз и Крипс – это черные. Каждая из этих мега-группировок состоит из множества банд, контролирующих районы Комптон, Пиру, Южный Централ и множество других.

Пайса, или Пейсанос – «Крестьяне» – это объединенные в наших тюрьмах банды из Южной Америки а также отдельные одиночки из Центральной и Северной Америк.

Саусайдерс, они-же Суреньос, «Сур13» — мегагруппировка из латинских гангстерских группировок, каждая из которых, в свою очередь, делится на множество отдельных группировок, контролирующих разные районы – Ист Эл. Эй, Альварадо, Сан Фернандо, Ковина, Пакойма – и огромную массу других районов и городов. Белых в тюрьмах Лос Анджелеса недостаточно для того, чтобы сформировать свою мега-группировку. Посему они, по межгангстерскому соглашению, входят в Суреньос 13 как подразделение «Вудз13». Почему «Вудз»? Потому, что большинство белых живут в районах Холливуд, Ист Холливуд, Вест Холливуд, Норт Холливуд, Вествуд, Вудланд Хиллз. Вне тюрьмы разные банды, входящие в одну и ту-же мега-группировку, могут вовсю воевать между собой. Однако в тюрьмах все они объединяются вместе для того, чтобы противостоять другим мега-группировкам.

Поскольку я был белым из Таханги, никогда не подавал прошений о службе в полиции и тюремной администрации, то мог претендовать на то, что я вудз и быть включенным в Сур13, под эгиду и протекцию суреньос. От меня бы предполагалось следовать правилам суреньос о внутренней и внешней политике и при необходимости, воевать за Сур13 против Крипс, Бладз и Пайса. Сложность была в том, что ранее я не сидел в тюрьмах США и потому не знал точно, как полагается, согласно местным блатным правилам, вести себя заключенному в камере или бараке сразу после входа туда.

Наконец, нас вывели из холодного бокса, как всегда выстроили в шеренгу по одному и повели по белой линии по каким-то коридорам и наклонным переходам а затем погнали дальше – по железной лестнице вверх. Вверх и вниз уходило несметное количество этажей. Наконец, на одном из этажей, нам было сказано войти в железную дверь. Мы вошли, нас выстроили у стены и разделили на две части. Одну часть погнали налево а нашу – направо. Мы двигались через какой-то лабиринт, сегменты которого перекрывались дверями и постами копов. В одном месте нас остановили, выстроили вдоль стены и выдали каждому по свернутому рулоном матрасу, простыне и тонкому одеялу,. «Наконец-то матрас и одеяло» — ликуя подумал я.
Дальше мы пошли с матрасами, дошли до очередного поста с железной дверью. Дверь открылась и моему вниманию предстал коридор, уходящий в бесконечность. Вся левая сторона, уходящего черт знает куда, к горизонту, коридора представляла собой сплошной ряд открытых рельсовых дверей-решеток в камеры. Заключенные распределялись по камерам. Я заметил, как один из двух белых гигантов-рецидивистов, добродушно расстилает матрас на полу камеры. Ага, значит спать на полу тут не западло – такой медведь не стал бы идти по позорному варианту. Если я попытался бы спихнуть кого-либо из сидельцев с его нар – вряд ли обитатели камеры восприняли это как поступок правильного чувака. Хорошо, что я успел заметить эту деталь.
Я вошел в указанную мне камеру. Двери всех камер коридора скользнули по рельсам и закрыли проходы. Я огляделся. Шестиместная теплая камера. Двухэтажные нары слева и справа. Умывальник и параша, завешанная простыней на веревочке. Все шесть мест заняты, да и на полу, в проходе меж нарами уже лежит чей-то матрас. Поздоровался. Мне молча показали жестами, куда расстилать матрас. Я не спешил объявлять себя саусайдером, пытался понять кто держит хату и по каким правилам. В камере были два негра, лет под 43-47, один другого здоровее, один пуэрториканец, один белый, два латинос и один ускоглазый азиат. Черные сверлили меня взглядом. «Эй, новенький!» — грозно зарычал пуэрториканец: «Ты не смеешь здесь расстилать кровать. Иди сюда! Имеешь деньги – дай мне их сюда, иначе убьем нахуй!» Я не шелохнулся, смотря на пуэрториканца и ожидая развязки событий. Пуэрториканец раскатисто засмеялся: «Не тревожься, чувак, я просто пошутил!» «Хорош дурачиться, ты, глупец», сказал ему здоровенный негр и объяснил мне всю ситуацию и правила: «Слушай, чувак, что надо знать. Мы все тут узники и никто из нас не хочет быть в тюрьме. Мы все тут ждем суда – каждый своего. Все, что мы хотим – спокойно отбыть тут и выйти отсюда пораньше. Поэтому никто никого не раздражает, никто никому мешать не хочет. Крипс, бладз, саусайдерз – в нашей хате ни помеха ни подмога. Мы с Джеком – бывшие крипс, Рикардо – саусайдер, тот парень, с верхних нар – кореец, а тот вон, дурной, пуэрториканец с Восточного побережья. Это в данной хате не проблема. Делай что хочешь, просто уважай других. Так скоро, как освободится чье-либо место на нарах – можешь его забирать себе. Пока-же шконок на всех не хватает – не только тут но и во всей тюрьме.
Правил оказалось меньше, чем в российских тюрьмах: веди себя достойным образом, уважай других, следи за чистотой да не вздумай пойти посрать, в то время как другие едят.

Я был уставший до изнеможения – полное истощение сил от всех этих событий. Грохнулся на матрас, положив под его головной конец тапки – чтобы голове было повыше – и, подумав, что в жопу тут изнасиловать не должны, по всем признакам, заснул.
Проснулся я от криков, ударов и прочего шума. Что такое?
«А, это в соседней камере кто-то дерется» — зевая ответил Сэм, один из двух черных.
Шум унялся, я только что заснул опять, как снова услышал крики, уже с другой стороны. Затем топот ног, лязг двери и опять, вопли, проклятья и визг. Я вскочил. Через решетку я увидел, как копы тащили кого-то за ноги, заключенный хрипел, по полу коридора за ним тянулся кровавый след. «Не волнуйся» — сказал Джек: «Это молодежь, латинские гангстеры-янгстеры кого-то пиздили, ну и полиция сейчас сделала из них бифштекс». «Тебе повезло, что попал в нашу камеру», — сказал Сэм: «Мы с Джеком люди в возрасте. Нам так вот скакать друг на друга и кусать друг друга уже давно неохота. Мы отбаловались за свою жизнь. Рикардо (Сэм указал на молодого латинского гангстера) – тому грозит смертная казнь или пожизненное. Так что ему тоже ерундой заниматься – не весело. У нас спокойно, отдыхай, мой чувак».

Во всей тюрьме в целом, в этот период времени, перевес силы был у саусайдерс, однако держали эту конкретную хату негры из крипс. Это для меня могло бы стать проблемой и хлопотами. Хорошо, что Сэм и Джек были все-же из экс-крипс, из отошедших от шебутной гангстерской жизни, уставших от всей этой хрени воров.

Я подумал, что мне действительно повезло с хатой. Натянул на себя одеяло, по самую голову, и отрубился в сон.

Хата.

Проснулся я от того, что кто-то будил меня: «Просыпайся, сейчас еду принесут!»
— Я не хочу есть.
— Лучше вставай, это горячая еда. Ее дают только один раз в сутки.
Принесли еду, в пластиковых подносах с делениями, на манер индийских тарелок-подносов для тхали. Еда, однако, была вовсе не индийская а мексиканская – бобы и так далее. Не деликатес, однако и не баланда российских тюрем. Насколько я понимаю, в российских тюрьмах гнилая, омерзительная пища и оскорбительная матерщина в адрес заключенных – это две части наказания, прибавленные к третьей – к собственно лишению свободы. В тюрьмах США наказание лишением свободы – это именно наказание лишением свободы. Оскорблять зэков и мучить их помоями вместо еды – не предполагается.
В Эл.Эй. Каунти Джайл горячую пищу дают лишь один раз в день. Остальные разы кормят стандартным холодным пайком – два куска белого хлеба, тюбик джема и бумажный кубик сока из концентрата.
Никаких окон, выходящих наружу, в тут не было. По факту принесения еды я определил, что сейчас – дневное время суток. И грохнулся спать снова. Проснулся я опять в полной дезориентации во времени.
«Эй, чувак!» — сказал пуэрториканец: «Сейчас утро. Меня должны вот-вот увезти к следователю и шконка несколько часов будет свободна. Переходи временно на нее – это лучше, чем лежать на полу.»
— Благодарю, братан!
— Нет проблем, братан.
«Эй, бро, меня тоже должны к следаку везти, завтра. На время можешь отдыхать и на моей шконке» — откликнулся молодой латинский гангстер по имени Рикардо.
— Благодарю, бро!
Вскоре пуэрториканц был уведен копами а я занял его шконку.
Арестанты имели гантели, сотворенные из двух связок пластиковых бутылок, заполненных водой. Черные упражнялись с этими гантелями и отжимались от пола а я беседовал с узниками. Контингент в камере был самый разнообразный, но всех объединяло то, что каждый ждал суда.
Кореец был вовсе не уголовником. Его арестовали за вождение в пьяном виде. Парень был у кого-то в гостях, выпил две бутылки пива, сел за руль и поехал. Остановили менты, учуяли алкоголь, заставили подышать в трубочку и арестовали. По идее, за такое дело человек не должен был сидеть долго. Недлинная отсидка и денежный штраф – вот что обычно грозит выпившим водителям, если они не очень превысили скорость и не имели малых детей в машине. Однако кореец находился в тюрьме уже три месяца и все еще не имел понятия о том, когда его вызовут к судье. То есть, не важно какой приговор вынесет ему судья, он по любому уже отсидел больший срок, нежели ему определят на суде. Корейца угнетала полная неизвестность того, сколько он будет сидеть.

«Да, чувак,» — сказал Рикардо: «Парень сидит уже три месяца. А с учетом того, что в этой тюрьме одни сутки отсидки идут за десять суток отсидки в других тюрьмах – он выйдет на свободу гораздо позже, нежели ему формально положено по закону».
— Что значит «одни сутки идут за десять»? Почему так?
— По двум причинам. Во-первых, условия жизни в этой тюрьме совершенно скотские, в сравнении с другими тюрьмами. Во-вторых, тюрьма переполнена. Она огромна – официально на семь тысяч мест, но арестантов в ней гораздо больше – за десять тысяч. И постоянно привозят все новых и новых. Если каждого тут держать полный срок, то новых разместить будет невозможно даже на полу в коридорах. Так что, ты сидишь тут трое суток – официально считается, что ты сидишь тут месяц.
— О, бро, это отлично!
— Да, это хорошо. Особенно если о тебе тут не забудут на полгода-год.
— А ты за что сидишь?
— За три убийства.
— О, это большой срок, хорошо что тебе пойдут одни сутки за десять.
— Да нет, у меня два варианта: смертная казнь или пожизненное заключение. А пожизненное в Калифорнии – это двадцать пять лет без права досрочного освобождения, а дальше – как расклад выпадет. На пожизненном в этой тюрьме не держат – отправляют на зону, в «центр коррекции поведения» в Антилоп Валли.
— Как вышло, что ты убил тех людей?
— Ох, чувак, дерьмо. Бычье дерьмо вся эта история.
И парень рассказал мне свою печальную историю. Когда-то он был гангстером одной влиятельной мексиканской банды. Они контролировали свой район, торговали наркотиками, держали под покровительством местную проституцию и воевали с кровниками-конкурентами. «Смотри, бро», — Рикардо задрал свою робу и продемонстрировал мне несколько пулевых ранений и шрамов от ножа: «Два раза в госпитале лежал, реанимация и все такое». Шло время и Рикардо разочаровался в гангстерской сумасшедшей жизни. Он нашел себе цивильную работу, встретил девушку, которую полюбил. Они поженились, она родила ему двоих детишек. Прошло несколько лет. Однажды он, вместе со своей семьей, пошлел покушать в один ресторан. Там его заметили гангстеры из банды, с которой конкурировала его экс-группировка. Налетели на него и его семью, потянулись к жене и детям. Рикардо орал им, что он давно уже не в банде, что он уже несколько лет не при делах – бандиты игнорировали его слова и пытались дотянуться до него, детей и жены. «Делать было нечего, надо было спасать семью и защитить самого себя. В общем… Я их зарезал» — закончил Рикардо свой рассказ.
— Да, бро, вот так не повезло тебе…
— Вот такая моя жизнь. Копы хотят меня отправить на тот свет. Мой лоер борется за то, чтобы мне дали пожизненное. Тогда я, может быть, смогу выйти через двадцать пять лет и иметь хорошее время с моими детьми. Я отошел от криминала, стал интересоваться религией. Каждый день я молюсь Богу за себя и за других людей, чтобы всем было лучше. Ко мне приходит священник, он дал мне библию: вот, смотри. И дал мне крестик. Рикардо показал мне пластмассовый крестик на пластмассовой цепочке-четках.

В коридоре послышался шум. Менты ввели в камеру пуэрториканца, держащегося за щеку. Что случилось, амиго?
— Они напали на меня!
— Кто? Где?
— Мексиканские парни, чиканос. Тут, в коридоре! Я удивлен, я ничего им не сделал!
— Как это произошло?
— Я шел со следствия назад в камеру. По дороге навстречу шли какие-то чиканос. «Эй, ты кто?» — спрашивают: «Латино, белый, черный?» Я говорю: «Пуэрториканец». И вдруг они как бросятся на меня! Едва копы их оттащили.
«Это Вест кост» — сказал Сэм: «Мафия Мехикана ненавидит вашего брата, бандитов из Пуэрто Рико. В общем бараке этой тюрьмы у тебя не было бы защиты, тебя бы убили».
— Я не бандит, вообще-то.
— Ага, рассказывай сказки!

Принесли горячую еду, все взяли по подносу и уплетали то, что нам на этот раз принесли. «Ты что, посрать пошел?!» — брови Сэма поднялись, когда он увидел, что пуэрториканец оторвал кусок туалетной бумаги от рулона и пошел на парашу, за занавеску. «Нет, нет конечно, я так… э… Я потом как нибудь схожу» — испуганно заволновался пуэрториканец.
«Да, пожалуй ты сказал правду, ты не бандит» — рассудил Сэм.
Я был рад, что будучи в курсе об основных, как оказалось интернациональных тюремных правилах, был далек от таких явных и грубых косяков, к коим относилось испражнение во время трапезы сокамерников.

Рикардо пытался все время себя чем-то занять. Он достал самоучитель корейского языка и с помощью арестанта корейца – штудировал корейский язык. Наверное, таким образом он успокаивал себя и отвлекался от мыслей о возможной грядущей смерти. Обрадовавшись, что в камере появился арестант родом из России, Рикардо попросил меня учить его русским фразам. «Эй, Агхорнатх, как русский гангстер сказал бы собрату по камере «Everything is OK, bro!»?
— «Ништяк, браток!»
— О! «Ништяк, браток!» Мощно звучит, сурово. Вы, парни из России, суровый, твердый народ. Я слыхал, какая там у вас мощная мафия. Ништяк, браток!

Джека посадили за кражу, Сэма – за кражу со взломом. За что сидели остальные арестанты, помимо корейца, Сэма, Джека и Рикардо – я уже не помню. Прошло уже столько лет с тех пор.

«И вот меня ведут на суд а судьи мудями трясут».
Из камеры мне удалось дозвониться до родичей, они сказали что Гаури взялась выручить меня – наняла лоера, бывшего прокурора Бурбанка, знавшего в суде Бурбанка всех судей, прокуроров и комиссионеров. Лоер запросил 2500 долларов. Ни у кого из моих родичей таких денег не было и Гаури заплатила пять сотен наличными а остальное – кредитной карточкой.

О вы, хулители американской кредитной системы! Кредитная система США – не только бич, но подчас дар божий. Если бы не она, я бы завис в одной из наихудших тюрем очень надолго. А так мой лоер написал петицию, переговорил с кем надо, на законных основаниях, и суд мне назначили куда ранее чем всем остальным безадвокатным арестантам, сидевшим в нашей камере. Но даже в этом случае не все не обошлось гладко.

Однажды, рано утром, за мной пришли легавые: «Собирайся, поедем на суд». Я собрался. Меня и арестантов из других камер выстроили в шеренгу, повели по коридорам и лестницам, затем заперли в холодный бокс. Нас переводили из бокса в бокс, постоянно добавляя новых арестантов в нашу партию. Таким образом, за несколько часов я дошел до бункера-гаража, откуда тюремные автобусы развозили заключенных по судам. Но тут копы сказали, что в связи с огромным количеством народа, наша партия не успела подойти к автобусам в срок и на суды мы не успеваем. Нас опять повели назад, в камеры и нельзя сказать, что настроение у меня от всего этого было прекрасным. Столько проторчать на холоде в неудобных боксах лишь для того, чтобы тебе показали кукиш! Ну да ладно, войдем в «модус восточного терпения»…
На следующее утро все повторилось, опять вся эта многочасовая тягомотина с переходом из камеры в камеру, построениями, перекличками и ожиданиями. Однако, на этот раз мы добрались до автобусов вовремя. Нас сковали с помощью наручников цепями, по нескольку человек в каждой связке. Мы уселись в автобус и крайнего арестанта из каждой связки приковали к спинке сидения.

Со мной в связке были три мексиканских гангстера, один бандит из Южной Америки, два американца и один армянин, арестованный за убийство то ли тестя то ли шурина. Автобус выехал за ворота и я первый раз за все последнее время увидел открытое пространство и свет солнца.
И вот автобус едет от суда одного района в суд другого района, по ходу высаживая арестантов в том пункте, в котором их арестовали. Ранее я периодически видел такие автобусы – с решетками и символом шерифской звезды, проезжающими по фривэям. А вот теперь я смотрю на фривэй, сам сидя в таком вот автобусе. Прикольно.

Вот и административный комплекс «полицейский участок – тюрьма – суд» города Бурбанка. Меня и других выгрузили и заперли в холодную камеру. Все ждали либо своего общественного защитника (что безпонтово) либо своего адвоката (что очень полезно). По ходу было скучно, все базарили, развлекая сами себя и друг друга. Узнав, что я родился в России, мужик из Южной Америки обрадовался: «О, Руссия! Автомат Калашникова – та-та-та-та-та! Раньше Руссия была сверхдержава. Красная армия: «Всех забъем!» Сейчас Руссия больше не сверхдержава. Сейчас янки рулят. Очень жаль.»

Подошел мусор – выводить одного из нас в зал суда и южноамериканец с прибаутками подошел к копу с каким-то вопросом. Коп моментально отпрыгнул, хватаясь за пистолет: «Не подходи! Отойди к стене! Я знаю кто ты и за что ты тут сидишь!» Услышав это, я отошел от южноамериканца подальше. Черт его знает за что он тут, но лучше держаться несколько подальше.

Наконец меня вывели в маленькую камеру дла свидания с адвокатом.
Лоер был пожилым джентльменом англо-саксонской наружности. «Короче так» — сказал он: «Тебе шьют четыре статьи: 12500 (а), Дорожный кодекс – вождение машины без прав. Это ««мисдеминор» обычной степени тяжести» — правонарушение.
23103 (а), Дорожный кодекс – безрассудное, неосторожное вождение автомобиля на хайвэе. Это также ««мисдеминор обычной степени».
Затем идет 2800.1, Дорожный кодекс – неподчинение офицерам полиции с попыткой скрыться от них. Это тоже «мисдеминор». А вот дальше идет 12020(а), Уголовный кодекс – нелегальное владение, изготовление и продажа опасного оружия. Это, в большинстве случаев, уже не «мисдеминор» а «фелони» — уголовное преступление. «Мисдеминором» это могут счесть лишь в случае, если не выявлен крупный размах и длительная продолжительность такой деятельности, плюс твой «криминал рекорд» должен быть чистым. Ты, как раз, прошел по этому пункту. Они, с моими усилиями, изменили «фелони» на «мисдеминор», но это «мисдеминор тяжкой степени». Я, также, убедил судью, чтобы статью 12020(а) тебе заменили на 12020(а)(1) – это просто «нелегальное владение опасным оружием».
Тебе еще клеили «Левый поворот в неположенном месте», но я договорился с судьей, чтобы они нивелировали эту мелочь, вследствие поглощения ее более тяжкими вещами. Судья предлагает сделку: Ты сознаешься в нарушении второй и четвертой статьи. Из твоего дела убирают «запрещенный левый поворот» и «безрассудное вождение» и присуждают тебе три месяца тюрьмы и шестьсот дней «общественно полезных работ».
— Я не согласен с такими условиями.
— Хорошо, я пойду и потолкую с судьей опять.
Вскоре лоер вернулся и сказал: «Судья пошел навстречу. Тебе предлагают два варианта. Первый: не отрицать владение оружием и безрассудное вождение машины. Тогда с тебя снимут «запрещенный левый поворот, вождение без прав и неподчинение офицерам полиции. Тогда ты получишь тридцать дней тюрьмы, четыре месяца общественных работ и три года «пробэйшн» — нахождения на учете в полиции. Но ты сидишь в Эл. Эй. Каунти, один день идет за десять, так что будет считаться, что ты уже отсидел срок.
Второй вариант: не отрицать «неподчинение офицерам полиции, вождение без прав». Тогда с тебя снимут «оружие, безрассудное вождение и левый поворот». Ты, в этом случае должен будешь отсидеть тридцать дней в тюрьме, выполнить шесть месяцев общественных работ и три года находиться на «пробэйшн». Рекомендую второй вариант – тебе не поставят оружейную статью и это будет очень хорошо для твоего «криминал рекорд».
— А нельзя ли договориться с судьей на еще более выгодные условия?
— С этим судьей нельзя. Это упертый, жесткий человек. Гордость не позволит ему уступать далее. Тебе и так предлагают хорошие варианты. Если бы не я – тебе пришлось бы сидеть в тюрьме еще год.
— Ладно, я согласен на тот вариант, где общественных работ меньше.
— Но ведь тогда с тебя не снимут статью за оружие! Это очень плохо для твоей жизни в США.
— Я не знаю, буду ли я жив через два три года а работать бесплатно – лучше меньше, нежели больше!
— Ну, как знаешь, дело твое. У тебя три варианта на суде: декларировать «виновен», «не виновен» и «отказываюсь декларировать». По договору с судьей, ты не должен декларировать «невиновен» по оговоренным статьям. Но ты имеешь право на «отказываюсь декларировать». Это, при «рекорде» будет выглядеть чуть-чуть лучше, нежели «виновен».
— ОК, спасибо.

Для не знакомых с американской судебной системой я объясню суть происходившего. Эта система базируется на сделках-соглашениях между обвинением и обвиняемым. Возиться с арестантом долго – хлопотно и не выгодно. Посему, при возможности, адвокат и судья заключают сделку: заключенный признается в совершении одних дел, или, по крайней мере, не декларирует «не виновен», а судья снимает с него статьи за другие дела. Таким образом, суду и копам меньше возиться а арестанту – меньше сидеть, платить, работать.
А как дело обстоит у вас в стране?

И вот меня в наручниках привели в зал суда. Меня спросили, что я декларирую: «гилти», «нот гилти» или «ноло». Я сказал «ноло».

Мне, согласно сделке, инкриминировали оговоренные статьи, присудили месяц тюрьмы — и тут-же сняли этот срок, поскольку я уже это отсидел. Присудили четыре месяца общественных работ под угрозой повторного тюремного заключения, в случае невыполнения их к указанному сроку, и на три года поставили на криминальный учет, с требованиями следовать особому режиму. Приговорили к выплате нескольких сот долларов – за судебные издержки, за включение в программу общественных работ, за содержание моего Дракара на полицейском паркинге и за отбуксовку машины туда. На три года лишили права на владение оружием, в течение трех лет запретили покидать страну без особого разрешения суда а мою палицу, любимую «неокхатвангу», приговорили к расплавлению в доменной печи металлургического завода. Как киборга из фильма «Терминатор».  Я чуть не прослезился за кхатвангу. Прощай, мой верный друг…
В камере с меня сняли наручники. Взамен синей тюремной робы, мне выдали белую с оранжевыми полосами – робу выпускаемого на волю арестанта. Я вышел на улицу, где меня ждали Гаури и мой маленький сын. Мы сели в машину Гаури и поехали в Даун Таун – забрать из специального склада мою цивильную одежду и вещи, изъятые при аресте. По дороге я видел людей в таких-же как у меня бело-оранжевых робах, радостно идущих по улицам домой. Я улыбался им, высунув из окна руку, с пальцами сложенными в знаке «виктория». Они улыбались мне и весело кричали: «Свобода, амиго!».

«Опять весна, опять грачи, опять тюрьма, опять дрочи». «Масть Бхайравы и Кали».

Меня приговорили к общественным работам в сетевом магазине секонд-хэнд товаров под названием «Гуд Вилл» — «Благая Воля». Люди безвозмездно приносили в магазин старые вещи, от которых желали избавиться, магазин продавал эти вещи по дешевой цене. Работа моя заключалась в сортировке барахла и размещении его в разных секторах магазина. Помимо меня, в Гуд Вилле трудилось еще несколько экс-арестантов, но никому не присудили такого сумасшедшего количества часов общественных работ, сколько имел я. Так сказала директор магазина. Оно и понятно – статья за оружие была весомой.

Я понял, что не желаю издеваться над собой. А это значило, что я не буду работать в этом магазине. Бродяги не пашут на государство. В голове возник план.
Я инсценировал столкновение с автомобилем на дороге, позвонил одному адвокату, найденному через «желтые страницы» – якобы выбивать деньги из страховой компании сбившего меня водителя. Адвокат обрадовался и дал мне бесплатное направление к врачу-костоправу, который тоже был в одной связке-банде с адвокатом.

Пройдя курс лечения, я взял у костоправа справку, о том что нахожусь в состоянии, при котором физические работы невозможны. Затем я отправился к шринку, которая до этого выписывала мне паксил, и взял у этой докторши справку о том, что являюсь частично невменяемым вследствие тяжких стрессов и депрессий. С такими бумагами я и пришел в назначенный день в суд и заявил, что не способен работать по состоянию здоровья.

Лоер меня подвел – не явился сам а вместо себя прислал помощницу-«паралигала». Посему судья вел себя нагло. О бумажке костоправа он отозвался как о «непрофессионально оформленной» а о бумажке шринка – как о «содержащей странный диагноз». Будь со мной адвокат, он бы заявил: «Ваша честь, вы не имеете медицинского образования и лицензии на медицинскую практику. Стало быть вы некомпетентны подвергать сомнению заключения дипломироварных врачей». И меня бы освободили от общественных работ в связи с состоянием здоровья. Но лоер не явился а меня судья даже не стал слушать. Мне лишь продлили срок выполнения общественных работ и пригрозили тюрьмой в случае провала и этого срока.

Я не хотел работать бесплатно, по приказу фискальной системы. Я вольный бхайравайт, мне не в падлу делать свой гешефт добровольно. А вот по приказу легавых, бесплатно… Нет, я решил лучше пойти на тюрьму второй раз. В моей голове родился план, как сделать, чтобы сидеть пришлось не сорок дней а гораздо меньше. План был прост – для этого надо было попасть обратно, в центральную тюрьму графства Лос Анджелес. Да, это ад, но зато там один день идет за десять дней тюрьмы с лучшими условиями содержания арестантов! Я решил сыграть в трюк «братца кролика» из африканской сказки. Для этого мне надо было настроить суд против себя.

Наступил решающий день. Я предстал перед судом. «Встать, суд идет» — объявил шериф. Все встали, встал и я. «Снимите вашу шапку» — сказал мне шериф.
— Не сниму.
— По правилам положено снять!
— Не сниму. Я религиозный еврей и не могу быть без своей кипы-ермолки. Это идет вразрез с правилами моей религии.
— Это не кипа а рокерская шапка. Снимите немедленно!
— Я отказываюсь.
— Тогда я сниму ее с вас!
— Пожалуйста, можете снять ее с меня. Похвально! А теперь вы можете снять с меня пиджак, погладить его утюгом и начистить мою обувь до блеска!

Люди в зале засмеялись: «Он держит шерифа за слугу!», а судейские в негодовании взроптали: «Вы не уважаете суд!»
Я глумливо усмехнулся, став в «блатнячковую» позу прожженого гангстера.
Судья спросил: «Вы выполнили приказ суда о завершении общественных работ?»
— Нет, я инвалид, я болен и не могу работать.
— Если вы нарушили приказ суда, вы пойдете в тюрьму,
— Да нет проблем – ходкой больше, ходкой меньше… Только прошу вас: садите меня в любую тюрьму страны, но только не садите меня в Л.А. Каунти Джайл. Там много моих врагов-кровников. Они меня убьют!
Возмущенный моим поведением судья потер руки, плохо сдерживая радостную улыбку: «Нет, сэр, я посажу вас именно в Каунти Джайл! Оттуда вы вышли и туда-же вы пойдете снова!» Я сам едва сдерживал улыбку радости – прошло!
Меня арестовали в зале суда, отобрали часы, кошелек, цепь, ремень и посадили в маленькую камеру.

«И вот опять сижу в тюрьме, не светит снова солнце мне…»
Опять я на этапе в Л.А. Каунти Джайл. Этап – это пренеприятнейшая процедура, надо собраться и быть сверх терпеливым.
Этап сразу-же начался с экстрима. В камере, куда засунули несколько сотен человек, одному заключенному, больному диабетом, стало плохо. Напрасно он умолял ментов оказать ему медпомощь. Те лишь насмехались над потугами «косаря». И даже когда человек упал на пол и потерял сознание, его просто оставили так лежать. Когда заключенного, наконец, забрали из общей камеры, он был уже в коме.
А между тем, другие заключенные вовсю развлекались. Наша большая камера была соединена с другой камерой закрытой металлической дверью, за которой раздавались голоса арестанток-женщин. Мужчины старались посмотреть на них через узенькую щель в двери, выкрикивали женщинам различные сексуальные пошлости. Те что-то им отвечали.
Потом начались построения и перегонки из одного бокса в другой. Какой-то негр-христианин вовсю проповедовал учение Исуса Христа до тех пор, пока несколько заключенных не попросили его заткнуться.
Один опустившийся богач из Холливуда, имевший отличную работу на киностудиях Лос Анджелеса, рассказывал нам о том, как за несколько лет спустил на супер-качественный и супер-дорогой кокаин все свое состояние, потерял трудоспособность и работу и стал бомжом.

Этап я пережил очень спокойно. Ко мне подходили арестанты и спрашивали из какой я группировки. «Ни из какой, я сам по себе» — отвечал я.
— Выгляди так, как будто тебе все пофиг. Тебя не беспокоит холод и недостаток воздуха?
— Не, я подрегулировал организм и привел его в соответствие с условиями тюрьмы.
— Ты не боишься быть в такой тюрьме один?
— Нет.
— Но как же так? Мы принадлежим к мощнейшей банде Лос Анджелеса. Нас тут много, но мы хоть как боимся оказаться в камере, где наших будет мало а других – много. Почему ты так спокоен, мой чувак?
— Потому что я практикую йогу, медитацию. И могу регулировать многие реакции организма. Что толку в страхе и жалобах на дискомфорт? Лучше быть спокойным.
— А что такое медитация и йога?
Я начал рассказывать заключенным про медитативные виды йоги. Им было интересно. Кто-то выразил желание разузнать об этом побольше когда выйдет на свободу.

Целые сутки, не меньше, нас гоняли по коридорам и боксам. Наконец другие заключенные и я, уставший, сонный и все-же, под конец, замерзший, стояли перед дверью в нашу новую хату. «Салам алейкум, камера шестая! Салам алейкум, узкий коридор! Салам алейкум, лысый мой начальник, и ты – паскудный, проклятый прокурор!»
На этот раз меня определили не в камеру, как в предыдущий раз а в «дормитори» — большущее помещение, вроде спортзала, рассчитанное на несколько сотен заключенных. С отдельными туалетом, умывальнями, душевой. К представителям разных рас с моего этапа подошли гангстеры разных мега-группировок. Черных повели в сектор Крипс и Бладз, южноамериканцев – к Пайса, североамериканских и центро-американских латинос – в сектор Саусайд. Ко мне и другим белым парням подошел представитель из «вудз» и быстро повел нас в свой угол. Нас представили смотрящему «вудз», он представил нас своему босу – пахану саусайдерз. Тот вяло кивнул головой и смотрящий за группировку вудз отвел нас назад, в наш под-сектор.
«Что ты делаешь на улицах?» — спросил меня старший вудз.
— Что? В каком смысле?
— Ну, чем ты добываешь себе на жизнь?
— Аа, немного это, немного другое – так и живу!
— Ответ правильного чувака, ты, я вижу, не лох а при деле.
Я понял, что имеют в виду гангстеры, когда спрашивают «What do you do on streets my man?» и впредь на такой вопрос отвечал складно и впопад.
Нам объявили правила «дормитори»: Держаться своего сектора – Сур13, стараться не подходить к секторам Пайса, Крипс и Бладз, особенно в одиночку. Стараться не находиться в умывальне-душевой без надобности и одному – во избежание провокаций. По сигналу пахана атаковать представителей других группировок. Чистота поддерживается по-очереди – каждая из четырех тюремных группировок имеет свои дни для уборки «дормитори».
Я сказал, что я из русских бродяг, что я из «касты авадхутов» — нам не полагается держать швабру и тряпку в руках. Пахан Вудз очень удивился, сказав, что в американских тюрьмах каждый член мега-группировки считает честью убрать «дормитори» лучше, чем это сделают представители конкурентов. Я подумал, что мне может «выйти боком» мое заявление, если остальные арестанты воспримут мое заявление как оскорбление. Однако смотрящий сказал, что я могу выполнять другую работу, в порядке несения дежурства.
Мне дали отличную шконку, прямо напротив прохода, и я видел все что происходит по всей длине нашего «барака». Подсели пацаны, мы рассказывали друг другу о том, как и за что попали сюда. Меня спрашивали о российских тюрьмах, я отвечал. Оказалось что тут не знают что такое чифирь. Только я собрался научит зеков варить чифирь в кружке, на костерке разожженом из носков и куска полотенца, как заметил в помещении отличные электрические кипятильники и розетки. Я вовремя остановил свой порыв жечь костер из тряпок и тем самым сохранил свою репутацию.
Поговорив с арестантами, обменявшись с некоторыми из них телефонами и адресами – мало ли что, на воле такие контакты могут пригодиться, я с наслаждением улегся на свою шконку. Красота: мягко, тепло, удобно и все видно!

Не успел я отдохнуть и трех часов, как двери «дормитори» открылись и в камеру вошел какой-то тюремный начальник в сопровождении копов. Он подходил к вновь прибывшим арестантам и что-то спрашивал их. Наконец он, в сопровождении своих молодчиков, подошел ко мне: «А ты за что сидишь?»
— Я больной человек. Не смог работать на присужденных мне общественных работах – вот судья меня и посадил сюда. У меня и справки были – от шринка и травматолога, но судье было наплевать.
— Что? Ни хуя себе! У меня в коридоре трое убийц на полу на матрасах лежат — в камерах и дормитори нет мест! А тут инвалида на шконку отправили, место занимать! Вон отсюда! Вон из моей тюрьмы! С вещами на выход!
— Но сэр, мне дали больше месяца – сорок суток.
— Сутки за десять. Одни сутки ты уже находился на этапе, вторые сутки находишься тут, еще сутки у тебя займет на то, чтобы пройти «выписной процессинг». А еще одни сутки я, как лицо наделенное соответствующей властью, списываю с тебя – за то что ты ничего плохого в моей тюрьме сделать еще не успел. Бездельники, инвалидов садят! Иди отсюда вон, собирайся!

И я пошел. Арестанты из «вудз» пожали мне руку и пожелали удачи на воле.
Этап выписки действительно занял целые сутки – опять из бокса в бокс. На этапе было мало что интересного, разве что драка двух гомосексуалистов.
Как я уже рассказывал, в Америке лиц нетрадиционной сексуальной ориентации держат отдельно от основной массы заключенных. Я, вместе с другими идущими на свободу нормальными зеками сидел в одной камере а в камере напротив находились два гомосексуалиста. Один из них был полутрансвестит, мулат, а другой – то ли филипинец то ли китаец. Зеки из моего бокса, от скуки, стали подкалывать этих двух фагетов. Мулат немедленно начал стрелять глазами, улыбаться и отшучиваться. Потом он, (или лучше сказать не «он» а «оно»?) повернулся к нам к нам задницей и выставив ее, начал делать вращательные движения. «Эй, прекрати!» — попытался остановить его фагет-азиат: «Про таких как мы и так ходит много скверных историй. А ты своим поведением еще больше компроментируешь геев, настраиваешь народ против нас!»
— Я нравлючь мальчикам! Это мое дело, как себя вести, заткнись!
— Э, кому ты говоришь «заткнись»? Ты заткнись. И прекрати немедленно вести себя как фрик!
— От фрика слышу! Ты сам фрик! Ты не нравишься чувакам из камеры напротив а я нравлюсь. Вот ты и завидуешь, урод!
— Это я фрик и урод?! Ну, курва, получай!

Пидоры дрались, наша камера покатывалась со смеху а когда драка закончилась, один арестант сказал: «Парадокс: нормальные мачо-мужики сидят в камере спокойно а женоподобные пидоры – дерутся. Чудеса!»

И вот наступил момент, когда с каждого из нас должны были снять отпечатки пальцев и выпустить на волю, выдав бело-оранжевую робу. За столом сидел коп и пил из стаканчика кока-колу. Рядом стоял стаканчик, в котором зэки должны были мыть пальцы от чернил. Я прикололся – поставил в нужное место формуляра отпечаток своего пальца а затем опустил пальцы в стаканчик с кока-колой. «Что ты делаешь!» — заорал мент: «Мыть надо в стаканчике с водой!»
— Ой, простите, сэр, я бедный эмигрант, по-английски плохо понимаю, правил тюремных не знаю…
Арестанты катались от хохота, один из них сказал: «Три раза сидел в этой тюрьме, но никогда не видел и не слыхал ничего подобного!»
Я был рад и горд, войти в историю Л.А. Каунти Джайл как арестант, придумавший новую тюремную хохму.

Мы поехали отпраздновать мое освобождение в тайландский ресторан. Так хотелось нормальной еды, что я даже не потрудился переодеться; и знакомая официантка, подошедшая поздороваться, удивленно округлила свои тайландские глаза, увидев в каком «смокинге» я явился пожрать.

Я проанализировал и оценил свое психо-энергетическое состояние во время полицейско-арестных перепитий. Остался доволен собой – шел всю дорогу разумно, молниеносно выбирая оптимальные варианты, «без страха и без надежды». Для меня, кто от рождения был впечатлительным существом с лабильной психикой и нервной системой, лицом подверженным постоянным стрессам и депрессиям – та форма, в которую я привел себя с помощью медитативной йоги – была невероятным для мирского человека чудом. На меня можно было ставить пробу: «авадхутство испытано и проверенно многолетним пребыванием в разнообразных экстремальных условиях, характеризующихся радикальным воздействием комплекса мощных спиритуальных, психических и физических факторов.» Я пошел в татуировальный салон, где попросил артиста сделать мне на левом предплечье татуировку «В огне шмашана горит расколотый молниеобразной трещиной улыбающийся череп шайва-шакта. Из глаза черепа вылетает к небу, яркой искрой, восьмиконечная звезда, символизирующая собой несгибаемость бессмертного духа виры-авадхута, подвижника тропы Бхайравы и Кали. Внизу рисунка – полукругом надпись “Whatever”».

****************

"Вареный поп" или "Приятного аппетита"

Ещё одна зарисовка, 1994 год по общепринятому календарю:

Сарвешвар исповедовал шайва-шактизм в его экстремальных проявлениях. Его очень привлекали идеи капаликов, каламукхов и агхориев. Этот садхака часто подносил на алтарь Махакали и Махакалабхайраве свою кровь, и кожа на его руках напоминала чешую из-за большого количества шрамов. Из-за этого, а также из-за его буйного образа жизни многие боялись сего вполне хорошего человека, считая его малефиком, некромантом и черным колдуном, что, впрочем, было не уж далеко от правды. Тем не менее к принесению в жертву живых существ тот относился негативно, говоря, что уж если действительно так любишь иштадэву, что хочешь поднести ему/ей в дар кровь, то это должна быть твоя собственная кровь, а не кровь каких-то других существ, не имеющих к твоей практике и любви никакого отношения. Некоторые молодые люди гордились своей дружбой с этим мистиком, так как это поднимало их авторитет в глазах сверстников-малолеток. Чтобы усилить свое влияние на сотоварищей, эти молодые люди стали рассказывать про Сарвешвара небылицы. Мол тот, якобы, заманивает к себе в дом бесплатной едой и выпивкой привокзальных бомжей, затем убивает их, а мясо съедает или использует в ритуалах некромантии. Когда мой приятель узнал про такие легенды, ему они очень не понравились своей лживостью. Мы вместе с ним решили проучить малолеток, чтобы отбить у них охоту заниматься ерундой, а заодно посмеяться над дураками. Однажды двое из них пришли на квартиру, где в то время мы жили.

«Посидите на кухне, — сказал Сарвешвар, — я сейчас быстро закончу одно важное дело и приду к вам».

Он прошел в соседнюю комнату, где находился я, и мы нача¬ли свой разговор. Мы делали это нарочно громко, чтобы сидящие за стеной слышали, о чем речь.

«Почему вы не доставили на место священный дар, — строго спросил я. — Общины из других городов уже раздобыли требуемое в ритуале».

«Потому что это нелегко, — ответил Сарвешвар. — Где я, по-вашему, должен раздобыть это?»

«Как где? На вокзалах, в подземных дорожных переходах этого добра полно. В прошлый год у вас не возникало с этим проблем. Помните, как мы сварили попа, а затем накормили гуляшом всю его паству, сказав, что батюшка уехал в отпуск и велел всех угостить».
«В том году это было легче».
«Ладно, у меня на этот счет есть одна идея».

Через пару минут мы вышли к нашим гостям.

«Здравствуйте, молодые люди, — слащавым голосом и фальшиво улыбаясь, сказал я. — Как дела? Давайте знакомиться».
Выглядел я в ту пору так, что в сочетании с обрывками разговора, которые были слышны сквозь стену, да с репутацией моего приятеля мог вполне испугать и неробкого человека. Через пару минут я предложил гостям отведать супа с бараниной. Молодых людей передернуло.

«Черт его знает, баранина это в супе или что-либо другое», — наверняка подумал каждый из них.
«Нет, нет, мне некогда, у меня голова болит, я должен идти», — испуганно сказал один из них и заспешил к выходу, второй последовал за ним.

«Подождите, праздник черной луны только начинается, пойдемте-ка вместе в алтарную комнату и проведем небольшой ритуал».
Нам как-то удалось уговорить одного из них пересечь по¬рог алтарной, друг же его поспешил откланяться и покинул нашу гостеприимную обитель.

В алтарной комнате перед алтарем нами уже была установлена какая-то черная декоративная, по виду африканская статуэтка. Перед ней мы загодя поставили чашу с длинными волосами Сарвешвара, которые он состриг пару лет назад. Волосы были вымочены в красной краске, и содержимое чаши очень напоминало содранный человеческий скальп. (Впрочем, и без всех наших «спецприготовлений» алтарь и комната выглядели весьма в духе «быстрого пути».)

«Ой, я извиняюсь за беспорядок, — как бы смутился и спохватился я, — навалено тут всякое барахло».

И я, сделав вид, что пытаюсь заслонить своим телом от взглядов гостя содержимое чаши, поспешил прикрыть ее газетой. Реакцию молодого человека предсказать было легко.

Позже в награду за смелость мы рассказали ему о том, что все это было не более чем наша шутка.

Надо сказать, что идиотские сплетни о поедаемых нищих после этого случая быстро прекратились. Один парень понял свою ошибку, другой же решил на всякий случай молчать и держаться от нас подальше.

Йоги нашего типа — люди веселые. Нет в мире таких вещей, над которыми мы не могли бы посмеяться. Адепты Бхайравы и Кали иронически смотрят на все в этом мире и, в первую очередь, на самих себя.

Не резали мы нищих. Мясо трупов брали из морга, выменивая его на винт у человека по имени Лёха Отмороженый. Потом его выгнали из морга. Он попросил у своего приятеля, работавшего на киностудии, мундир воина СС. Одел мундир, и пошел по корридорам больницы скорой помощи, пиная голову мертвеца. В это время итальянская журналистка делала в больнице репортаж о перестройке в СССР. Когда главврач больницы скорой помощи, при которой был морг, увидел фото Лёхи в итальянской газете, заботливо присланной журналисткой… После того, как Лёху выгнали, с мясом махапашу возник дефицит и напряжёнка. Жрали выкидыши наших подруг. А что делать — слова из песни не выкинешь: сказано в тантре: ешь плоть махапашу — значит деваться некуда. Хотя, в 90е годы дефицит долго не продолжался. Все знают о войнах между ворами и бандитами.

С Лёхой вышло интересно: в морг он попал из высшего авиационного училища. Он написал поддельное рекомендательное письмо от имени маршала авиации, мол, "зачислите племянника в заведение". Когда обман разоблачили, курсанты люто отпиздили Лёху, а дирекция его выгнала. После морга Лёха работал у бандитов курьером. Однажды его кинули: вместо чемодана денег вручили чемодан с бумагой. Бандиты "поставили Лёху на счётчик". Лёха спрятался в монастырь, православная мафия встретилась с бандитами и в обмен на отпущение грехов бандиты Лёху оставили в покое. Когда Лёхе надоело дрочить, из послушников он перевёлся в православные попы. В одну белорусскую деревню. Ходил по деревне пьяный, в майке, на которой был изображён череп, жующий листья марихуаны. Пьяный лез к деревенским девкам, и участковый приковывал его в периоды запоя наручниками к кровати. Вот такой батюшка…

Отрицая систему

  Я всегда был «антисоциальным элементом». Я с симпатией относился к уголовникам – хотя бы потому что они были против ненавистного официозного образа жизни. Я не считал Советский Союз родиной и всегда хотел оттуда убежать. Все не верили в Бога а я – верил. Мне не нравился Совок. Я хотел жить в Америке или на островах южных морей.

«Я вижу у нас в школе учеников, которые преклоняются перед Западом» — вещает училка: «Они носят джинсы с американским флагом на заднем кармане. Какой позор – советские дети льют воду на мельницу врагов Советского Союза! Они предают Родину!»
«Ну я ношу такие джинсы, и это не предательство родины» — огрызается хулиган Радчук: «Просто эти штаны красивые и модные. В Штатах делают красивые джинсы. А советские штаны не такие красивые».
-Говоря так, ты предаешь Родину.
«Я не предаю родину. Я просто сказал, что считаю что в Штатах делают красивые джинсы, вот и все. Там делают много хороших вещей. Лучших, чем делают в Союзе – машины, одежду, магнитофоны» — отвечает Радчук под одобрительный гул класса.
— Так ты считаешь что Штаты лучше СССР?
— Там лучше уровень материальной жизни.
«Я тоже считаю что при капитализме материальный уровень лучше» — отзываюсь я: «Это ни для кого не секрет».
«Да, это так» — упорствует училка, но только лишь потому, что Советский Союз принял на себя удар фашистской Германии, которая сильно разрушила ее экономику. Если бы не это – советская промышленость обогнала бы западную промышленость.
«Наина Григорьевна» — опять встревает Радчук: «Если носить вещи с американским флагом так плохо как вы говорите, то почему ваша дочь носит джинсовую юбку аж с двумя флагами – американским и израильским?» Училка краснеет до корней волос. Ее родители эмигрировали в Израиль и теперь высылают родичам всевозможные шмотки.

С детства я мечтал стать «презренным эмигрантом» и «изменником родины»: я ненавидел эту страну за холод, ненавидел систему за её быдлячество и рабство, ненавидел коммунистов за материализм и подлость, за то что они ограбили и убили моих предков.

На фотографиях героев второй мировой войны, размещенных на стенде школьной стенгазеты, я выколол циркулем глаза всем ветеранам и нарисовал на стенде свастику и руны СС. За это все учителя и родители всех учеников короновали меня в верховные подонки школы номер шестнадцать.

Дальше было хуже: учитель дал мне учебник по атеизму и вместе с ним задание: на основе учебника написать реферат о том что бога нет и все религии – обман. Прочтя учебник, я нашел в учении, изложенном в нём, неточность трактовок религиозных феноменов и ошибочные умозаключения.

Врать я не умел и не любил , да и сейчас тоже не люблю. Вру на войне и на охоте – чтобы выжить и победить. В общем, сел я и написал реферат об ошибочности учения советского атеизма. С доказательствами. Ну и принёс в школу, разумеется. Учителя окончательно удостоверились в том что я подонок и фрик, с ними было солидарно немало школьников. На меня обрушился харасмент, суки выкрикивали речевку: «Бога нет! Бог дурак!» Но я не обижался, я лишь с грустью смотрел на плод дегенерации человеческого рода.

Ситуация усугублялась: я отрицал систему тем что травил системопослушных школьников экстрактом перца чили, устраивал засады учителям и наносил удары из рогатки, сбрасывал из окна на голову завуча гандон наполненный водой – и так далее.

Я никогда не был «советским ребенком», «нормальным ребенком». Я ощущал лживость и ошибочность советской идеологии – атеизма, марксизма-коммунизма. Советская геральдика казалась мне уродливой, общественный строй – ненатуральным, извращеным, фальшивым. Меня притягивали Восток, Запад, Юг. Меня притягивала глубина Неба и Недр. Меня притягивала всяческая протестная деятельность против удушливой системы коммунизма. Я стал учиться воровать.

Мой младший брат воровал всякую ерунду с младых ногтей, моя жена украла золотое кольцо с изумрудом в возрасте 6 лет. В сравнении с многими, я припозднился с образованием как Михайло Ломоносов.
Воровал в школьном гардеробе, воровал всякую ерунду в подьездах, на кладбишах, воинских частях. И один и с дружбанами. Воровал ягоды и фрукты в садах и огородах.

Первый раз меня поймали на краже в пятом классе: мы с друзьями побрили школьный музей истории. Подельники, даром что хулиганы, меня разочаровали. Во первых они не захотели прятать ворованное понадёжней, и просто положили в свои портфели. Лишь один я спрятал добычу на школьном чердаке. Во вторых, когда нас вычислили, обыскали, отобрали у лошков украденное, а меня уличить не смогли – подельники обиделись на меня страшно: какой я подлый, не хочу пострадать с остальными. Сразу перекрасились их хулиганов в козлов, и два часа давили на меня всей кодлой, чтоб сознался и отдал добычу. Добычу отдать я согласился, сказал что подкину. А вот вину брать на себя и чистосердечно признаваться – отказываюсь. Не пойманный – не вор. И тут я узнал коварство рода человекообразных. Дружки сделали вид что согласились, я пошел на чердак доставать украденное и подбрасывать обратно в школу. Но подельники послали за мной хвост, выследили меня и отпиздили до сотрясения мозга и потери сознания. За что? Разве я виноват в том что я умнее и принципиальнее их?

Подельники сказали мне, что своровали по ошибке, по-детски, на инстинктивном порыве, и после раскаялись в плохом поступке. А я, мол, сознательно воровал, расчетливо, и подло гнул свою воровскую линию. Ах вот оно что? Оказывается, что по вашему воровская идея отрицания чужой власти и чужих законов – это зло? А холуйское рабство, безбожие и советская ложь – это значит добро? Я ощутил презрение к уродам, а также презрение к себе, за то что замарался тем что ручковался с ними. Решил действовать один, до тех пор пока сам не соберу кодлу из людей, которых проверю понадёжней сам. Тусоваться с козами мне было муторно, а в одиночку драться с ними постоянно – значит постоянно иметь проблемы. Тяжело было в школе без своей банды, без ножа и без нагана. Периодически приходилось пускать в ход то кирпич, то лопату кочегаров. Вдвоём с братом держались изо всех сил, на сделку с системой и с козлами не шли. Попросил деда моего приятеля, хорошего человека, чалого бродягу, сделать мне кнопочный выкидной нож. Второй кнопочный нож мне подарил мой отец. Это было оружие сдерживания беспредельщиков.

Собрать дружину было проблематично. Сверстники были очень несерьёзными, а со старшими ребятами дела не срастались. Решил с дебилами не связываться, но терпеливо ждать пока не вырасту и не найду нормальный круг общения.

Я думал поступить в институт стран Азии и Африки, стать этнографом и путешествовать по островам Индонезии. Но отец мне объяснил – институт этот есть кыша кэгэбэшной агентуры. Если я его окончу, я автоматом становлюсь внештатным сотрудником КГБ. Я обломался и отказался от плана.

Надо было найти себя, но в советском социуме я не видел себе места. Попробовал быть барыгой и спекулировать всякой модной дрянью, но у меня не очень шло, не барыжным я оказался человеком. Попробовал себя в аферизме, успешно: из советских дешевых жвачек и женских дезодорантов изготавливал жвчки дорогие, импортные. Продавал их, из пятидесяти копеек делал пять рублей. Это было очередное подтверждение того что мощь моя – в силе моего интеллекта, духа и в дерзости замыслов.

Я никогда не был завёрнут на деньгах и каком-то особом комфорте. Меня влекла идея непокорности, широкого размаха действий и эстетической красоты моей гордой духовной жизни.

С мусорами я периодически сталкивался в Литве, в Каунасе, где жил с родителями — когда угонял с пацанами лодки, чтобы убежать в Данию и попросить там убежища. А вот с ментовским беспределом впервые столкнулся в четырнадцать лет на Урале. Повязали меня тогда за хранение взрывчатых веществ и за антисоветскую активность. Недалеко от Каунаса мы вытащили с пацанами из военного захоронения цинки с гранатными детонаторами, имея на них свои планы. Привез несколько цинковых коробок на Урал, посёлок Аргаяш Челябинской области, где жил в то время у родственников. Запустили детонаторы в дело, одного из нас повязали, и после допроса он сдал меня. Повязали меня у тётки на хате, где я проживал, на бобике отвезли в ментовку. При шмоне сумки обнаружили в тетрадку с анекдотами про правительство и политику, да карикатуры на правительство и советский государственный строй. Легавые решили начать с детонаторов, а «предательство родины» — на десерт.
Откуда детонаторы? Где вы их прячете? Кто вас с ними сюда послал? Твоими детонаторами уже в Челябинске трамваи взрывают! Кто за тобой стоит? – вопит жирный мент.
Я молчу.
— Выдай нам своих подельников!
— Я не доносчик, и стукачом никогда не буду.
Удар, потемнело в глазах, осел на пол. Подняли за шкирку. Удар башкой о стену. Опять об стену. В носу пахнет кровью. Голова раскалывается на части.
«Как вы можете бить меня?!» — кричу я подполковнику милиции, схватившему меня за волосы и молотящему моей башкой о стену –«Это незаконно! Мне всего четырнадцать лет. Вы же защитники законности. Вы не имеете права!» А легавый приостановился, и мне говорит: «Дурак ты, ничего не понимаешь. Вот я сейчас сломаю тебе кость, но сидеть за это будешь ты, а не я.»
— Каким это образом?
— А таким: все наше отделение милиции подтвердит, что ты бросился на меня, и я был лишь вынужден защищать свою жизнь и здоровье!

Голову мне отбили до сотрясения мозга. Били по почкам, по суставам, было очень больно, однако всё это мусорам не помогло. Я никого не сдал и ничего не сказал. Тогда мусора зажали мой палец между косяком двери и дверью. Глаза лезли на лоб, мне казалось что из глаз сыпались сияющие искры. Ломать кость менты не стали. Они одели мне на голову пластиковый пакет и стали душить. В кабинет вошел какой-то мент и сказал что сюда, в Аргаяш, к вечером подъедет кагэбешник из Кыштыма. Менты прекратили избивать меня и я подумал что пытки закончены. Я был наивен. Легавые засунули меня в узкое пространство между двух дверей, ведущих в «Обезьянник» и заперли там меня на несколько часов. Невозможно было ни присесть ни лечь на пол, ни выйти в туалет. Голова раскалывалась, тошнило, болели отбитые почки и суставы, палец распух. Я и раньше знал что в государственной системе много лжи и фальши, однако только сейчас я осознал титаническую чудовищность лжи. Законы законодателями и стражами закона не принимались всерьёз. Государство правило по негласным законам, настоящим, и в тот день я узнал об этом.

Вечером приехал гэбэшник. Я уже разработал тактику честного выползания из дерьма в которое попал. Надо было изображать испуганного лошка, маменькиного сыночка, во всём раскаивающегося и готового сдать всех и вся. Назвать бесу тех каунасских пацанов, кто уже сидит или сидел за детонаторы и прочее армейское золото. Чтобы выглядеть испуганным и жалким надо было заплакать, но мне не плакалось. Во мне проснулся волчара, смертно ненавидящий проклятых мусоров, кгбшников, правительство, коммунистов, государство и всю сатанинскую систему уродов. Я хотел люто мстить, а не плакать, но отомстить в тех условиях мог только обманув проклятых уродов. Пришлось содрать со стены кусок извёстки и растереть им глаза и щёки. На допросе гэбэшник общался со мной крайне вежливо, сразу пообещав что бить не будет, и даже скажет мусорам чтобы не избивали больше – если выдам всю информацию. Я назвал Фантомаса, уже отсидевшего за эти дела, а также братьев Джуфасов, которые как раз чалились на зоне Провенишкис. Гбшник стал расспрашивать меня о друзьях, с кем тусуюсь на районе, я назвал имя своего врага. Сексот быстро созвонился с каунасскими коллегами, обменялся информацией и удостоверился в том что я не соврал. Правда взять через этот зехер тварям никого не удалось, поскольку все кого можно было посадить, уже давно сидели. Осталось только брать моего врага, я был счастлив тому как выкрутил этот рамс. Менты меня отпустили нехотя, они хотели меня скорее посадить и получать за раскрытие нестандартного для центральной России дела лычки и звёздочки на погоны, но гэбэшник ментов озалупил. Он сказал что КГБ не хочет чтобы вся страна знала о том что советские военные распиздяи не уничтожают просроченные боеприпасы, но бросают в пруды и озёра, откуда бомбы, патроны и детонаторы идут через шпану чёрт знает куда.

Менты взялись за меня всерьёз: каждый день вызывали повесткой в ментовку, где я был вынужден сидеть часами в ожидании следователя, после чего мне говорили что принять меня сегодня не могут, и что я обязан явиться завтра. К началу второй недели я психанул и не явился в ментовку, в место этого взял учебники и пошел пошел учиться. Мусора приехали в учебное заведение и забрали прямо с лекции по фармакологии. Под конвоем, звеня браслетами, я был доставлен в ментовку. На этот раз сидеть не пришлось, завели в кабинет, обыскали и начали вербовать в стукачи. Но я ушел в тотальное отрицалово, настолько категорично для 14 летнего пацана, ещё не нюхавшего зоны, что менты даже удивились. Сказали что если я действительно таков как себя веду, то на зоне мне самое место. Сначала я в душе не согласился с этим заявлением, однако потом посмотрел и увидел как должен складываться мой путь в СССР: тюрьма шла за мной по этому пути, как пашня за колхозом. Я не хотел в тюрьму так рано. Я хотел найти себе красивую девушку и жить с ней на воле. Надо было что-то срочно предпринимать: уехать в другое место и научиться каким-то образом быть вне досягаемости ментовской системы, или бежать из проклятой страны кровавых коммунистов, ментов и ГУЛАГА.

Вот каким образом я в первый раз познал на собственном опыте что такое так называемые защитники закона, познал ментовское лжесвидетельство, пытки и беспредел мусоров. В память об этом жизненном уроке мой череп на всю жизнь украсила вмятина на лобовой кости.

Что делает человека человеком? Гены, воспитание и самовоспитание. Горцам, живущим в традиционных условиях, проще – их с детства воспитывают по адату. Они точно и наперед знают кто они, как должно себя вести и как конкретно поступать в каждом случае. Я же вырос на Западе. Отец мой – тоже был оторван от его традиционной культуры, и никогда сознательно не прививал мне адат. Он лишь фрагментарно подавал мне собственный пример. Однажды, мы тогда жили в Каунасе, когда он навеселе возвращался из пивной, ему преградила дорогу литовская банда. Попытались ограбить. Один ухарь наставил на отца нож. Отец засмеялся. Он схватился за лезвие ножа, вырвал его из рук нападающего, перехватил рукоятку и начал этих шакалов резать. «Вадасы» разбежались, а отец получил глубокую рану ладони. Врачи соединили перерезанные сухожилия металлическими нитями, однако прежнюю подвижность пальцев они вернуть не смогли. Отец не мог больше проводить хирургические операции так виртуозно, как раньше. Ему пришлось переквалифицировать себя из хирургов в кардиологи. Он не учил меня адату, и в целом часто отходил от него сам. Вся моя надежда была на гены и самовоспитание.

Генетический фактор – очень мощный. Гены, как говорится, пальцем не раздавишь. Они определяют твои импульсы. Однажды мои братаны по банде спросили меня, почему я совсем не боюсь идти в схватку один против трех, пяти, или втроем против десяти, однако побаиваюсь выйти один на один. Я сказал: «Физические травмы – не самое страшное. Самое страшное потерять достоинство. Если я вышел против нескольких противников, и одержу победу – я прославлюсь на всю округу. Если же меня побьют, то позора нет – ведь противников было больше. В то время, как если в схватке один на один меня побьют, то пацаны и девки сочтут, что мой противник лучше меня, и я буду этим унижен.»

Порой эта моя черта доходила до крайности. Однажды Эдик Раджа, военный вождь нашей группировки, (русский по национальности) и я, шли по улице. Дорогу нам преградили бойцы из банды Кота, числом десять-двеннадцать человек. Я злобно ухмыльнулся, и вытащил из петличек, пришитых ко внутренней стороны моей шубы, короткий восьмигранный ломик. Эдик схватил меня за рукав: «Бежим скорей назад, в тот проулок!». «Нет» — сказал я – «В бой!». «Беги, дурак, беги», — Эдик бросился в проулок, я – за ним.
«Скажи мне» — спросил меня после Раджа -«Почему ты захотел принять бой? Нас было только двое, а они все – сильные бойцы. Я сильнее тебя, у меня лучше реакция, и больше боевого опыта. И то я предпочел смыться».
-Нет, это ты скажи мне, почему при всех своих качествах, ты струсил?
Выслушав мою отповедь, что «джигит не показывает спины противнику», Эдик посмотрел на меня как на умалишенного.
— Погоди-ка, вот например ты дерешься с кем-то один на один. Твой противник упал. Что ты станешь делать?
— Подожду, пока он поднимется, и продолжу схватку.
— Ты в Бога веришь?
— Верю.
— Тогда ты дурак!
— Почему?!
— Бог посылает тебе подарок, удачу, а ты отказываешься! А вдруг противник поднимется и забьет тебя! Не мушкетерствуй, жизнь – это не книги, не кино. Если противник упал – бей его ногами, кулаками, ломом, режь его, пока он не поднялся. Это закон улиц, закон реальной войны, реальной жизни!
Вскоре я убедился в его правоте, и в вопросах связанных с жизнью грубой материи встал на сторону закона джунглей. Так и живу поныне, ибо для бхайравайта это правильно, дхармично, а значит – гармонично.

[А.М. Джайадхар (Бхайравананда)]